Category: политика

Category was added automatically. Read all entries about "политика".

Путин заменил отца

Эдуард Лимонов
«Бутырская-Сортировочная или Смерть в автозэке»
Москва, «Emergency Exit» 2005

Существует довольно постыдная, по моему ощущению, практика рассуждений по поводу «тюремных» и «посттюремных» произведений Эдуарда Лимонова, в основе которой – сопоставление литературных достижений Лимонова в соответствующем жанре с лучшими образцами «острожной прозы» ее классиков в России, Солженицына там, или Шаламова. Постыдная в силу того, что в рассуждениях этих чаще всего упускается из виду то обстоятельство, что Лимонов (равно как и те, с кем его таким макаром сравнивают) оказался в тюрьме отнюдь не по своей воле, в то время как комментаторы выстраивают цепь своих умозаключений в весьма жестком отрыве от реальности, то есть примерно с той же степенью праздности, с каковой говорятся фразы вроде таких, что Греция Фаулза в «Волхве» одновременно похожа и не похожа на Грецию Миллера в «Колоссе Марусском», ну и так далее. Я думаю, что поступать так в отношении писателя, сидевшего в тюрьме в России в ХХI веке, по меньшей мере невежливо.
          Кроме того, ничуть не желая приуменьшить тяготы тюремных мытарств наиболее известных из побывавших в заточении тех советских диссидентов, что ярко реализовали себя как литераторы, я хочу, однако, заметить, что история попадания в заключение Эдуарда Лимонова имеет с позиций исключительно современных настолько существенное значение как иллюстрация творимому ныне российскими карательными органами беззаконию, что вовсе не нуждается в обрамлении какими-то натурально ведь прошловековыми бэкграундами. Допустим, официальный статус Солженицына в современной Российской Федерации настолько величественен, почти что законодательно прописан (указами о награждениях или рукоположением в академики, например) так, что никого не провоцирует сомневаться в том, что все выпавшие ему по воле советской власти лишения засчитаны ее «правоопреемницей» за вопиющую несправедливость. То есть, этим статусом Солженицын, если так можно выразиться, триумфально реабилитирован. Перед выпущенным же на свободу Лимоновым власть не делает никаких извинительных книксенов, а, напротив, указывает ему, что его освобождение – досадное и вынужденное недоразумение, указывает, отвешивая драконовские сроки за «захваты общественных приемных» и прочие совершенно бескровные акции юным членам его организации.
          Вот и получается так, что даже выгодное противопоставление Лимонова указанным экс-узникам может оказаться комплиментарным высказыванием лишь в отношении его литературных способностей, а вот в отношении его человеческой драмы, его судьбы те же самые вроде как и льстящие ему слова звучат, на самом деле, уже достаточно цинично. И это несмотря на то, что, допустим, автору «Колымских рассказов» тюремные адвентуры Лимонова закономерно могли бы показаться тепличными на фоне собственных; однако, с 37-ым официальная история в России как бы все-таки разобралась, а вот в отношении к 2000-ым адекватно разберется, скорее всего, еще не скоро. Разумеется, как в последних книгах прозы Лимонова, так и вот в его свежем драматургическом сочинении, коротюсенькой пьесе «Бутырская-Сортировочная» тоже в достаточном объеме наряду с констатациями современного изуверства российских юриспруденции и пенитенциарного аппарата присутствуют многочисленные «историзмы», то есть экскурсы в летописи «тюремной культуры» в России – в том числе и глубиной в несколько веков, но предприняты они, однако, вовсе не для того, чтобы расположить автора в наиболее аттрактивной позиции на монументальном историческом фоне, а для того лишь, чтобы не оставить ни у кого сомнений в том, что русские традиции издевательств вертухаев (начиная с главы государства) над осужденными (заканчивая похитителем пуговиц из галантерейной лавки) имеют столь глубокие и разбухшие корни, что было бы крайне наивно полагать, что формальный переход России на «рельсы демократического развития», объявленный в середине последней четверти прошлого столетия, может что-либо изменить в этой сфере общественной жизни в лучшую сторону. И как сотни лет назад, так и в современной участвующей в «Большой Восьмерке» России основные мотивировки при унижении мусорней зэков чаще всего имеют корыстолюбскую природу. Пьеса Лимонова – на совсем недолго во времени растянутая мизансцена с участием осужденных и задержанных, на самом деле надолго оказавшихся в жаркий летний день на Сортировке во дворе Бутырки в одном автозэке. Разумному человеку даже не из числа прожженых гуманистов трудно объяснить необходимость многочасового маринования в голубятнях автозэков подследственного или приговоренного люда, развозимого с разных «хат» и изоляторов в разные суды Москвы, а также в обратном направлении. В общем-то, так же тяжело объяснить разумному человеку принятые в российской армии преференции портянок над носками, но даже в современных условиях, когда даже президент страны жестко требует на телеэкранах от министра обороны привести обмундирование российского солдата в соответствие со стандартами, принятыми в наиболее боеспособных армиях мира, все равно находятся высокопоставленные штабные грызуны, которые все равно отваживаются – даже явно вопреки генералиссимусовой воле - с тех же телеэкранов выступать с речами в защиту портянок, потому что просто не могут выступить против своего нутра, просто не могут отступить от своей религии, проповедующей, что чем аскетичнее экипировать солдата, тем больше материальных благ саккумулируется вокруг офицерья, в прямо пропорциональной чину зависимости. Им даже западло напрячь свою фантазию, чтобы понять, что переход с портяночной статьи снабжения на носочную отнюдь не лишает их пространства для казнокрадческих маневров. Так и с автозэком: определяющим фактором при формировании пассажирских составов, при котором пока еще номинально здоровые и уже почти смертельно больные люди должны в полуобморочном состоянии часами пребывать в покрытых изнутри жидким никотином металлических мешках на колесах, является фактор жажды обогащения конвоиров, которые хотят сэкономить часть отведенного на транспортировку заключенных бензина, спиздить ее и загнать.
          Возвращаясь же к строго литературным достоинствам последних текстов Лимонова, следует тут же оговориться, что разумеется, кто угодно как из ряда «лагерных» русских писателей, так и из любого другого «русского» ряда на самом деле вовсе не являются теми фигурами, которых сам Лимонов считал бы себе равными или хотя бы почти равными на предмет перспектив участия с ними в художественных состязаниях. Вторую часть новой книжицы Эдуарда Лимонова образует взятое у него в рамках проекта «Внутренний голос» издательства «Emergency Exit» интервью, один из прелюбопытнейших сегментов которого как раз и посвящен тем авторитетам, которых Лимонов признает за достаточно фактурных в плане человеческого духа, калибра страстности или масштабов художественного дарования индивидов, которым ему, по его ощущению, было что доказывать. Среди литературных персоналий в этом списке им указан лишь Бродский (собственно, говоря о Бродском в этом интервью, Лимонов, по сути, лишь реферирует посвященную ему главу в своей «Книге мертвецов»), причем тривиальную человеческую зависть у Лимонова к Бродскому инспирирует не «размер» таланта последнего, а то мастерство, с каковым Бродскому удалось обустроиться как в американском быту, так и в американском литературном каноне – неанглоязычному (!), но заполнившему в этом каноне прям зиявшую «традиционалистскую» вакансию представителю академического стихосложения. Среди переселившихся в мир иной людей, которым Лимоновым не все оказалось в этом мире доказано, он также называет свою бывшую жену Наталью Медведеву и своего отца, причисляя их к тем, кто его своими кончинами «подставил», не дав ему возможности еще по нескольку раз убедительно явить им свою исключительную состоятельность на разных уровнях, на каковых будь-то художнику, мужчине или сыну пристало самореализовываться, и, строго говоря, из этих признаний Лимонова становится понятно, почему он, утратив для себя привлекательных оппонентов для соревнований в литературном труде, в институте семейных или внутриродовых отношений (можно назвать эти утраты и утратами партнеров по конфликтам, в чем Лимонов не мог не различить угрозу для утраты вкуса к жизни, так как самым точным и кратким определением плеторической жизни Лимоновым в этом интервью заявлена именно лексема «конфликт»), предпочел удовлетворять свои коллизийные потребности и амбиции в сфере политики, поскольку лишь там ощутил присутствие человеческих особей, противоборство с каковыми оказалось бы адекватно проектной мощности человеческого духа уже самого Лимонова. И хотя в ранг самого актуального и соразмерного для себя врага на текущий момент Лимонов возводит Путина, он и мысли не держит о том, чтобы уважить этого ничтожного человека вдохновенной демонизацией; напротив, Лимонов тут же указывает, что Путин – просто удобная фамилия для персонификации зла, творимого ретроградной государственной машиной в современной Российской Федерации, природа какового со времен эмиграции Лимонова с российской территории изменилось не шибко, причем не только в пенитенциарной, но и в «мирской» плоскости; не за меньшего скота, чем самого Путина, Лимонов держит его практически тезку – ВВП, валовой внутренний продукт, пропаганда достижения определенных показателей по которому, возведенная В.В.Путиным в статус национальной идеи, в мироощущении Лимонова не менее губительно сказывается на формирующих нацию человеческих особях, чем столь же античеловечная тотальная стимуляция к трудовым подвигам и победам в соцсоревнованиях брежневского периода.
          Замечательным приложением к выпущенной издательством «Emergency Exit»
книге оказывается CD c аудизоаписью тут же напечатанного интервью, и хотя этот компакт стилизован под совковый сувенирный мини-винил, снабжен серпомолоткастым перекрестьем и озаглавлен ни много ни мало как «Голос вождя», все эти суровые элементы отделки никак не мешают произведению эффекта очеловечивания интервьюируемого в голове/душе того человека, который стал слушать пластинку уже после того, как закрыл книжку на последней странице. И это несмотря на то, что в книге попросту запротоколированы вопросы-ответы без каких-либо правок; однако расспрашиваемый Лимонов на диске перестает быть расспрашиваемым Лимоновым на бумаге – где он порой выступает нервозным догматиком, исполненным презрения к миру, и превращается в «аудиоверсии» в обаятельнейшего мыслителя, сыплющего вовсе не заученными отповедями, традиционно предназначенными назойливым профанам из медийного народца, а зачастую прямо во время разговора сгенерированными идеями, что волшебным образом превращает догмы в озарения. «Речевое», если так можно выразиться, своеобразие Лимонова состоит в том, что имея не слишком мужественный тембр голоса, он использует крайне мужественные интонации. Задающая Лимонову вопросы девушка сообщает писателю, что он представляется ей натурой хрупкой, что вызывает в нем решительный протест (его биография для хрупкого человека оказалась бы непосильна!), и самый близкий к хрупкости «эпитет», который он считает допустимым применить к себе, звучит так: «утонченный». Задававшая же Лимонову вопросы молодая женщина несомненным образом заговорила о хрупкости, отталкиваясь не от биографии Лимонова, а от образа того человека, которого видела перед собой; кажется, что в Лимонове во время этого интервью утонченность начинала превалировать над хрупкостью или хрупкость над утонченностью исключительно в зависимости этого, насколько ему удавалось или не удавалось мужественностью своей интонации оттенять невыгодные тембральные характеристики своего голоса.
          Я и мысли, разумеется, не держу о том, что столь разумный человек, как Лимонов, мог ставить перед собой такую нелепую и даже не «утонченную», а «жеманскую» задачу; я хочу только сообщить о замечательности эффекта от несоответствия восприятий графической и «дигитальной» версий одной информации. И эффект этот еще ощутимее усиливается, когда Лимонов начинает говорить не о политике и литературе, а о главных женщинах в своей жизни (подраздел «Наташа и другие»), и опять-таки получается так, что то, что в печатном варианте интервью кому-то (не слишком, допустим, хорошо знакомому с самыми знаменитыми романами Лимонова) могло показаться очередным «мемуаристским» прецедентом выволакивания на свет нечистого белья, будучи произнесенным «голосом вождя» оборачивается столь пронзительными и высокоэстетизированными воспоминаниями, что упреки противников публичного воспроизведения интимностей моментально сдуваются.
          Одна, правда, мысль, высказанная Лимоновым в получившей подзаголовок «Наташа и другие» части его интервью, просто провоцирует на то, чтобы ее оспорить. Это когда Лимонов выражает свое неудовольствие от того, как поступили с прахом Натальи Медведевой люди, которые выполняли после ее кончины в отношении нее «погребальный долг». Лимонов говорит, что люди эти поступили очень глупо, подвергнув тело Медведевой кремации, то есть не оставили от такого неординарного человека, каким была она, ничего. Это, к счастью, неправда; от редкой женщины остается так много, сколько осталось от Натальи Медведевой, причем осталось, главным образом, благодаря самому Лимонову. Мне всегда казалось и кажется сейчас отмеченным нарциссизмом суждение Лимонова о том, что русская литература ХХ века породила лишь три выдающихся произведения - «Тихий Дон», авторский перевод на русский «Лолиты» и «Это я, Эдичка»; кроме того, «Укрощение тигра в Париже» не было никогда моей самой любимой книгой Лимонова, но сейчас я абсолютно уверен в том, что более яркой истории любви мужчины и женщины, чем та, что описана в книгах Лимонова и касается его романа именно с Наташей, а не кем либо из «других», в русской литературе прошлого столетия не существует. Возможно, в этом заслуга не только Лимонова-писателя, но и Лимонова-человека – в том смысле, что и вне литературного пространства эта «лав стори» была выдающейся. Однако именно Лимонов-писатель в хорошем смысле ответственен за то, что от Натальи Медведевой не «не осталось ничего», а осталось невероятно много и осталось практически наверняка навсегда, потому что блистательно предпринятое им ее «увековечивание» лишает всякой значимости такие мелочи, как способ утилизации человеческих останков.
          Таким образом, я думаю, что Лимонов сделал для Натальи Медведевой вещь, значительнее которой мужчина для женщины сделать уже ничего не может. Теперь Лимонов, очевидно, старается преподнести столь же максимально щедрый дар родине, достаточно недвусмысленно обещая все в том же интервью России революцию. Поскольку я отношусь к числу людей, которым кажется, что пароксизмические формы любви к женщине мужчину украшают гораздо сильнее, чем такие же запредельные разновидности любви к отчизне, то абсолютно вне зависимости от успешности реализации «революционных» планов Лимонова мне он представляется человеком просто пиздец как состоявшимся. Как очень мало кому удается.