Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

Никто не пропал после того как слуг поменяли

Гертруда Стайн
«Кровь на полу в столовой»
Тверь, «Митин Журнал» / «Kolonna Publications» 2007

Пьер Буржад признавался в том, что испытывает огромную гордость в связи с тем обстоятельством, что он стал первым автором в истории «Галлимара», добровольно перешедшим из «белой серии» издательства в «черную», осознанно спустившимся с поднебесий «элитарной литературы» в бездну беллетристического ширпотреба; первым этапом этого доставившего много удовольствия Буржаду «падения» стал первый им написанный (в 1997-ом году) детектив «Питбуль». Гертруда Стайн к 1933-му году так и не могла похвастать тем, что ее реформировавшие – по ее ощущению - английский литературный язык новаторские художественные тексты были бы взяты в оборот по-настоящему успешными издательскими домами, так что предпринятую ею в ту пору попытку написать детектив никак нельзя объяснить резонами вроде таких, что она могла-де пресытиться безусловным успехом своих экспериментальных сочинений среди просвещенной публики и возжелать обратиться к массовой аудитории через экзерсис в плебейском жанре. Сама Гертруда Стайн рассматривала свои детективные опыты как «серию размышлений о криминале как об американской идентичности», а большинство ее биографов и препараторов ее творческого наследия различали в попытках Стайн описать случившиеся поблизости от нее загадочные события лета 1933-го года всего лишь отчаянный порыв преодолеть страх перед возможной утратой способностей к текстопорождению, ибо тогда вышло так, что Гертруда Стайн месяцами «не слышала внутри себя ни единого слова, которое следовало бы доверить бумаге». Возможно же, что в действительности текст «Кровь на полу в столовой» продиктовал Гертруде Стайн страх совсем иной природы – страх оказаться в ситуации, в которой не будет ни единой возможности нанять приличных слуг. Зимой 1914-го года, когда мужа парижской служанки Гертруды Стайн Элен повысили на заводе до мастера и он расхотел, чтобы жена работала у чужих людей, Элен ушла с Рю де Флерюс, и именно той зимой – а не в последовавший через полгода после нее августовский день объявления Германией войны Франции - Гертруда Стайн поняла, что «прежней жизни не стало». А раз так, то, наверное, плохие слуги ужасали Гертруду Стайн больше стран-агрессоров; так нечего и удивляться, что одна из очаровательных фобий этой выдающейся женщины могла результативно питать ее вдохновение.
          Элен подвела Гертруду Стайн всего два раза в жизни, и сильнее всего – когда к Гертруде Стайн пришел на ужин Карл Ван Ветхен, а Элен вместо нормального ужина ставила весь вечер на стол одни закуски, а когда под конец вдруг принесла омлет, так он был еще и сладковатый. Когда Гертруда Стайн смотрела на других своих слуг, на чужих слуг или думала про тех чужих слуг, на которых никогда не смотрела, потому что никогда их не видела, она могла лишний раз укрепиться в своем ощущении того, что с Элен ей очень повезло, ибо очень многие слуги постоянно могли не только просто подводить своих хозяев, но и вынашивать против них – и даже реализовывать! – самые гнусные планы. В повести «Кровь на полу в столовой» и выполняющих при ней сателлитные функции этюдах «Водопад и пианино» и «Мертва» (выпущенных в 2007-ом году на русском языке под одной обложкой издательством «Kolonna Publications») Гертруда Стайн так или иначе касается по меньшей мере четырех «преступных эпизодов», и в каждом из них роль слуг если не однозначно неблаговидна, то уж по меньшей мере весьма подозрительна. Свой рассказ Гертруда Стайн перемежает регулярными обращениями-заклинаниями к Лиззи Борден, самой знаменитой ненаказанной убийце в истории Америки, «духу-покровителю нераскрытых преступлений»; Гертруда Стайн, проявлявшая живейший интерес к предмету, не могла не знать, что следствие по делу об убийстве в 1860-ом году в Массачусетсе отца и мачехи учительницы воскресной школы Лиззи Борден считало вполне состоятельной версию, по которой Лиззи оказала содействие в кровавом деянии ирландская служанка, не упомянутая в завещании отца Лиззи, но зато – как многие были уверены - щедро после его гибели отблагодаренная его дочерью. Главная же «современная» интрига в «Blood on The Dining Room Floor» вьется вокруг обнаружения летом 1933-го года на цементном полу внутреннего дворика в гостинице в Билиньене (по соседству с которой Гертруда Стайн и Элис Б. Токлас имели обыкновение проводить теплые месяцы года) трупа жены хозяина этой гостиницы в причудливой позе; кроме того, известно, что тем же летом в той же глуши нашли еще один труп – веселой англичанки, приехавшей туда повидаться с подругами и раздарить щенков; у этого трупа поза была вполне естественная, но зато в голове у англичанки было две пули. И в случаях с обоими этими трупами ситуации были еще запутаннее, чем в деле Лиззи Борден; здесь даже невозможно было точно сказать, что речь шла об убийствах, потому что один офицер сказал, что вполне можно застрелиться, выпустив себе в голову аж две пули, а уж про цементный пол и говорить ничего никому не надо было, потому что на него каждый мог и может упасть и расшибиться. Но проницательный ум Гертруды Стайн сразу выявил подозреваемых в кознях – если не из слуг, так из обслуги, и из ее родственников; все сходилось к тому, что в главные злодеи лучше других годились садовник и электрик, а в их пособники – сестра садовника и мать электрика. Наконец, происшествие, которое сильнее всего в это лето потрясло Гертруду Стайн, обошлось без жмуриков, но зато непосредственно коснулось уже ее самой; это когда у нее кто-то вывел из строя автомобиль и испортил в доме телефон; единственно возможной защитной реакцией на этот кошмар могло быть и ею стало немедленное увольнение прислуги, каковой на тот драматичный момент являлись некий Жан и его жена-полька. Собственно, тот надлом, с которым в тексте повести перечисляются предшественники этой четы и живописуются обстоятельства, обуславливавшие необходимость их ротации, свидетельствует о том, что в хороших слугах Гертруда Стайн могла испытывать даже более насущную потребность, чем в признании исключительности ее роли в создании «англоязычной литературы ХХ века». Первые же нанятые Гертрудой Стайн и ее верной компаньонкой во всем Элис Б. Токлас в Биленьене слуги страшно разочаровали своих нанимательниц: жена-итальянка делала лапшу со шпинатом и лапша получалась зеленая, а муж-итальянец вместо того, чтобы колоть щепу, ходил… и собирал палки! Потом взяли таких, что жена сразу легла в больницу, а муж был похож на овцу и плакал, если у него что-нибудь не получалось. А потом взяли пару с дочкой, и у этих жена сразу в больницу не легла, но рано или поздно ей бы пришлось, потому что ей уже удалили одну почку и надо было вторую. И все втроем они хотели спать под деревом, так что пришлось и их уволить и взять на их место Жана и польку, и всем известно, что из этого вышло.
          Несомненно, что Гертруда Стайн считала идеальным преступлением нераскрытое преступление, однако сложилось так, что в своей детективной повести она гораздо больше рассуждала не о таком преступлении, а о том, каким должен быть идеальный слуга. «Никакого сомнения в том что если молодой слуга лучше старого слуги он и для глаза приятней. Старый слуга приятнее для глаз когда он очень хороший слуга». Идеальная служанка – это не только та, что работает что надо, но и что чем надо любоваться, тем и любуется. Но когда Стайн было почти 60 лет, такие экземпляры, однако, стали редкостью, и относительное спокойствие в отношении всего, что касалось слуг, можно было сохранять лишь при условии наличия возможностей увольнять старых и нанимать новых: «Подумай если слуги просто никуда если они пьяницы или безрукие, если они портят машины если умудряются помогать друг другу не только потому что могут, но и потому что никто из них надолго не задержится. Подумай обо всем этом а потом постарайся понять как всегда спокойно что можно слуг нанять еще. А если слуг можно нанять еще есть одна вещь. Никто не отвергает страха. Не только сам по себе но и во сне, ибо вода как будто пропасть в лунном свете и не шелохнется поскольку основания снам нет».
          Даже если изложенные предположения о природе мотивированности Гертруды Стайн к написанию детектива ошибочны, это не отменит той непреложной истины, что выпущенная уже после смерти Стайн повесть «Blood on The Dining Room Floor» является прекрасным украшением ее библиографии. 18-го сентября 2006-го года в Санкт-Петербурге в клубе «Платформа» на творческом вечере Маруси Климовой Дмитрий Волчек назвал виновницу торжества Гертрудой Стайн нашего времени; в подтверждение этих слов человека, издавшего за два года уже вторую на русском языке книгу Стайн, можно вывести закономерность, состоящую в том, что в жизни по-настоящему крупной писательницы непременно должен присутствовать опыт создания детективного произведения. В романе Маруси Климовой «Белокурые Бестии», который содержит в себе не меньше признаков автобиографической прозы, чем написанная Гертрудой Стайн «The Autobiography of Alice B. Toklas», наличествовало подробное описание предпринятой одноименной с автором героиней книги попытки сочинить детектив; правда, ее (героини) мотивы с мотивами Стайн реализоваться на таком поприще совершенно очевидно ничего не имели общего. Однако в итоге у этой героини получился детектив столь же высокопробный, что и у Стайн, - по меньшей мере, в части соответствия тому основоположенному Гертрудой Стайн критерию благородности детектива, согласно которому «никакого конца у него быть не должно». Это в том смысле, что столь же прекрасной, как фраза «No one is amiss after servants are changed», кодой к «детективу без конца» могут послужить и слова «А не пошла бы ты на хуй, дорогая!»… И хотя в «Белокурых Бестиях» Маруся полностью переложила на плечи другого человека написание детективного романа, а Гертруде Стайн хоть и набирала на машинке ее детектив Элис Б. Токлас, но писала его все-таки сама Гертруда Стайн, это не имеет решительно никакого значения при рассмотрении интересующего нас вопроса: ясно, что безусловным признаком величия писательницы служит уже однажды проявленная ею только лишь готовность поставить свое имя на обложке детективной книги, то есть речь идет о неком аналоге того, что на дипломатическом языке принято называть «наличием политической воли».

Порнография

Фернандо Вальехо
“Богоматерь убийц”
С-Пб, “Митин журнал” 2004

Совершенно очевидно, что по некоторым параметрам некоторые латиноамериканские гособразования похожи на носительниц развитых демократий и содержательниц гражданских обществ. Эдуарду Лимонову, например, современные Колумбия или Мексика могут показаться эдакими свободонравными антиподами покаравшего его полицейского государства, почерпнувшего доказательную базу для обвинения писателя в “приготовлении к терроризму” исключительно из его книг. Репрезентованный как “автобиографический” роман Фернандо Вальехо “Богоматерь убийц” (1994) повествует об участии его автора если даже не в более зловещих, так уж точно в менее абстрактных преступлениях, а именно – в десятках убийств, совершенных на улицах Медельина юными любовниками “величайшего филолога Колумбии” на глазах последнего и очень часто – по его вербальному или невербальному пожеланию. В Мексике, где ныне 62-летний колумбиец Фернандо Вальехо проживает с 1971-го года, эта “автобиографическая” книга не стала поводом для его судебного преследования; Колумбия не требует его экстрадиции в связи с описанными в этой книге совершаемыми на колумбийской территории злодеяниями.
          Вероятно, лишь то общество имеет основания ощущать в себе гарантированную гражданам “свободу слова”, в котором есть традиции распространения на писателей “демиургического иммунитета”, избавляющего авторов книг от судебных процедур по фактам, в них изложенным. А способность социума “отличить жизнь от образов на пленке, красок на холсте или букв на бумаге” может служить важным свидетельством в пользу его душевного здоровья.
          Жан Жене в пору пикового медийного интереса к его персоне категорически отказывался отвечать репортерам лишь на один вопрос – о том, случалось ли ему в жизни кого-нибудь убивать. Очевидно, вовсе не из-за того, что он опасался неосторожными высказываниями привлечь к себе в очередной раз правосудные внимание и гнев, а потому, что ему этот вопрос казался настолько же бестактным, насколько кажется таковым добропорядочному и имеющему некую духовную жизнь обывателю вопрос о том, верит ли он в бога. Так или иначе, а Жене особенно убедительно и детализированно описывал случаи умерщвления одним человеком другого в “Кэреле из Бреста” - единственном из его романов, в котором не было одноименного с ним героя. В своих же подчеркнуто автобиографических текстах романного формата Жене никогда не брал на себя убийств, хотя ему ничего не стоило, к примеру, живописать, как он вырезал ребенку глаз. Фернандо Вальехо в “Богоматери убийц” убивает лишь однажды – агонизирующего пса с перебитыми лапами, и то тогда только, когда его возлюбленный – наемный убийца – не проявляет достаточной душевной крепости для того, чтобы избавить от страданий несчастное животное. В случаях же с истреблением людей “последний знаток колумбийской грамматики” выступает не в роли исполнителя убийств, а в роли, если так можно выразиться, идейного обоснователя их необходимости. “...я всегда говорил, что жизнь человека – это не пение птички, и что прекращать ее – не преступление. Преступно ее поощрять, давать начало новой скорби там, где о ней не знали”. Признание трели пернатого существа превосходящей в ценности жизнь двуногого оказывается для Вальехо отнюдь не тезисом эстетической или философской программы, а побудительным мотивом к практическому действию. Пули из револьверов его юных друзей летят как в гундосо причитающих матерей и их надрывно орущих отпрысков, так и в безмятежно насвистывающих мужланов; одни виновны в том, что продолжают процесс тиражирования нищих, другие – в том, что присваивают язык птиц.
          А вот на какие вопросы Жан Жене отвечал охотно, так это на вопросы о его отношении к женскому полу. Жене нравилось говорить, что в жизни ему были интересны только четыре женщины: Пресвятая Дева, Жанна д'Арк, Мария Антуанетта и Мадам Кюри. У Фернандо Вальехо к почтенному возрасту в отношении хомосапиенсных самок сформировалась более практичная позиция: интересна, по его ощущению, может быть лишь та женщина, у которой есть хорошенький младший брат. Однако даже столь изящнейше унижающий женское естество цинизм не делает мизогинию Вальехо столь же безупречной, как та, что была присуща Жене. И вопрос здесь упирается, как мне кажется, вовсе не в соизмерение масштабов таланта двух художников, а в кардинальнейшие различия между особенностями их происхождения. Чтобы мизогиния мужчины была безукоризненной и не допускающей избирательного ренегатства, этот мужчина не должен иметь даже смутных воспоминаний о собственных привязанностях к фемэйл-особям; в этом смысле подкидыши, воспитанники сиротских приютов имеют внушительную фору перед обладателями даже захудалого скарба фамильных сантиментов. Неуязвимость мизогинии Жана-найденыша – идеальная иллюстрация такого положения вещей. Фернандо Вальехо, кажущийся столь органичным в своем женоненавистническом восприятии мира, распознающий в феминах лишь испытывающих репродуктивные потребности обезьян, тупо верящих в святость материнства идиоток с улыбкой Мона Лизы и потому подлежащих первоочередному уничтожению, так вот даже он имеет в своей мизогинической доктрине слабые звенья, равно как и спящие с ним красивые жестокие подростки, предпочитающие не спать с женщинами, а стрелять в них. Молоденький киллер Вильмар перед запланированным путешествием с Вальехо в Европу непременно хочет подарить навороченный холодильник обожаемой им матери; сам Вальехо благоговейно чтит память о горячо любимой им умершей сестре, и хотя последнее – это не страница из “Богоматери убийц”, а кадр из одноименного фильма Барбета Шредера (Шредер – это придурок Пинчоп из романа Буковски “Голливуд”), это благоговение может считаться одним из ключей к пониманию натуры и литературного героя, ибо в написании сценария фильма имеющего опыт юношества в Колумбии урожденного в Иране швейцарца Вальехо принимал действеннейшее участие. В общем, делаемые героями рассказанной Вальехо блестящей истории синекурные исключения в отношении своих единокровных родственниц, неспособность этих героев распространить свою женофобию абсолютно на всех пиздовладелиц, сообщают сучков и задоринок вдохновенному манифесту Вальехо, обращенному против непосредственных размножательниц человеческих отбросов. Матери любовников Вальехо столь же ответственны за поддержание порочной традиции воспроизводства бедняков, как и миллионы других уродливых колумбиек, периодически набухающих и сносящих плод в мигающих огоньками на холмах страшных коммунах; в 99-ти из 100 случаев у пары карликов рождается карлик, а коды бедности в генах еще сильней. Поэтому никогда не подающий нищенкам Вальехо изменяет себе, когда принимает материальное участие в матери своего застреленного любимого мальчика Алексиса, матери, разряжающейся пометом от каждого из своих самцов, сменяющих друг друга с большой интенсивностью, что логично в условиях страны, где “смерть стала заразной болезнью”.
          Это что касается мизогинии, а что делает глубочайшее презрение Вальехо к человеческой жизни небезупречным, так это описания предпринимавшихся им попыток суицида. Дважды за свою прекрасную повесть Вальехо направляет револьвер себе в сердце и дважды же позволяет выбить из своих рук оружие, что, естественно, указывает на то, что интерес к жизни у него значительно живее, чем им декларируется. Впрочем, у человека, в земной жизни умудряющегося совращать своих ангелов-хранителей, являющихся ему в восхитительном обличье, очевидно, больше чем у кого бы то ни было оснований задерживаться на этом свете.
          В романе Фернандо Вальехо нет ни одной сцены любовных игр пожилого интеллектуала с его “кровавыми мальчиками”; отсутствие таковых вещей в книге Вальехо объясняет своим читателям тем, что рассказывать им (читателям) о них (таких вещах) было бы так же нелепо, как в присутствии нищих говорить о деньгах. Такая воздержанность от коитального натурализма делает прозу Вальехо совершенно не похожей на прозу Жене, и, на самом деле, самые очевидные параллели, между этими двумя люди напрашивающиеся, сводятся только лишь к их некоторому физиогномическому взаимоподобию. Умение же Вальехо создавать просто-таки наэлектризованную табуированной эротикой историю, не вмещая в нее ни одной откровенной дескрипиции сексуальной адвентуры, заставляют вспоминать не о Жене, а о Гомбровиче. В общем-то, и слоняется по Медельину сеньор Фернандо эдаким паном Витольдом, только разводя на блуд лишившихся со смертью Эскобара работодателя юных киллеров, а не лишающихся с отступлением немцев врага юных участников польского сопротивления. И на блуд с собой, а не друг с дружкой. Тут уместно будет заметить, что Вальехо прижизненно повезло с Шредером гораздо меньше, чем Гомбровичу посмертно – с Яаном Якубом Кольским.
          “Богоматерь убийц” - первый изданный по-русски роман Вальехо. То, что на русский язык переводятся и на русском языке издаются такие тексты, есть очень большое счастье.