Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Никто не пропал после того как слуг поменяли

Гертруда Стайн
«Кровь на полу в столовой»
Тверь, «Митин Журнал» / «Kolonna Publications» 2007

Пьер Буржад признавался в том, что испытывает огромную гордость в связи с тем обстоятельством, что он стал первым автором в истории «Галлимара», добровольно перешедшим из «белой серии» издательства в «черную», осознанно спустившимся с поднебесий «элитарной литературы» в бездну беллетристического ширпотреба; первым этапом этого доставившего много удовольствия Буржаду «падения» стал первый им написанный (в 1997-ом году) детектив «Питбуль». Гертруда Стайн к 1933-му году так и не могла похвастать тем, что ее реформировавшие – по ее ощущению - английский литературный язык новаторские художественные тексты были бы взяты в оборот по-настоящему успешными издательскими домами, так что предпринятую ею в ту пору попытку написать детектив никак нельзя объяснить резонами вроде таких, что она могла-де пресытиться безусловным успехом своих экспериментальных сочинений среди просвещенной публики и возжелать обратиться к массовой аудитории через экзерсис в плебейском жанре. Сама Гертруда Стайн рассматривала свои детективные опыты как «серию размышлений о криминале как об американской идентичности», а большинство ее биографов и препараторов ее творческого наследия различали в попытках Стайн описать случившиеся поблизости от нее загадочные события лета 1933-го года всего лишь отчаянный порыв преодолеть страх перед возможной утратой способностей к текстопорождению, ибо тогда вышло так, что Гертруда Стайн месяцами «не слышала внутри себя ни единого слова, которое следовало бы доверить бумаге». Возможно же, что в действительности текст «Кровь на полу в столовой» продиктовал Гертруде Стайн страх совсем иной природы – страх оказаться в ситуации, в которой не будет ни единой возможности нанять приличных слуг. Зимой 1914-го года, когда мужа парижской служанки Гертруды Стайн Элен повысили на заводе до мастера и он расхотел, чтобы жена работала у чужих людей, Элен ушла с Рю де Флерюс, и именно той зимой – а не в последовавший через полгода после нее августовский день объявления Германией войны Франции - Гертруда Стайн поняла, что «прежней жизни не стало». А раз так, то, наверное, плохие слуги ужасали Гертруду Стайн больше стран-агрессоров; так нечего и удивляться, что одна из очаровательных фобий этой выдающейся женщины могла результативно питать ее вдохновение.
          Элен подвела Гертруду Стайн всего два раза в жизни, и сильнее всего – когда к Гертруде Стайн пришел на ужин Карл Ван Ветхен, а Элен вместо нормального ужина ставила весь вечер на стол одни закуски, а когда под конец вдруг принесла омлет, так он был еще и сладковатый. Когда Гертруда Стайн смотрела на других своих слуг, на чужих слуг или думала про тех чужих слуг, на которых никогда не смотрела, потому что никогда их не видела, она могла лишний раз укрепиться в своем ощущении того, что с Элен ей очень повезло, ибо очень многие слуги постоянно могли не только просто подводить своих хозяев, но и вынашивать против них – и даже реализовывать! – самые гнусные планы. В повести «Кровь на полу в столовой» и выполняющих при ней сателлитные функции этюдах «Водопад и пианино» и «Мертва» (выпущенных в 2007-ом году на русском языке под одной обложкой издательством «Kolonna Publications») Гертруда Стайн так или иначе касается по меньшей мере четырех «преступных эпизодов», и в каждом из них роль слуг если не однозначно неблаговидна, то уж по меньшей мере весьма подозрительна. Свой рассказ Гертруда Стайн перемежает регулярными обращениями-заклинаниями к Лиззи Борден, самой знаменитой ненаказанной убийце в истории Америки, «духу-покровителю нераскрытых преступлений»; Гертруда Стайн, проявлявшая живейший интерес к предмету, не могла не знать, что следствие по делу об убийстве в 1860-ом году в Массачусетсе отца и мачехи учительницы воскресной школы Лиззи Борден считало вполне состоятельной версию, по которой Лиззи оказала содействие в кровавом деянии ирландская служанка, не упомянутая в завещании отца Лиззи, но зато – как многие были уверены - щедро после его гибели отблагодаренная его дочерью. Главная же «современная» интрига в «Blood on The Dining Room Floor» вьется вокруг обнаружения летом 1933-го года на цементном полу внутреннего дворика в гостинице в Билиньене (по соседству с которой Гертруда Стайн и Элис Б. Токлас имели обыкновение проводить теплые месяцы года) трупа жены хозяина этой гостиницы в причудливой позе; кроме того, известно, что тем же летом в той же глуши нашли еще один труп – веселой англичанки, приехавшей туда повидаться с подругами и раздарить щенков; у этого трупа поза была вполне естественная, но зато в голове у англичанки было две пули. И в случаях с обоими этими трупами ситуации были еще запутаннее, чем в деле Лиззи Борден; здесь даже невозможно было точно сказать, что речь шла об убийствах, потому что один офицер сказал, что вполне можно застрелиться, выпустив себе в голову аж две пули, а уж про цементный пол и говорить ничего никому не надо было, потому что на него каждый мог и может упасть и расшибиться. Но проницательный ум Гертруды Стайн сразу выявил подозреваемых в кознях – если не из слуг, так из обслуги, и из ее родственников; все сходилось к тому, что в главные злодеи лучше других годились садовник и электрик, а в их пособники – сестра садовника и мать электрика. Наконец, происшествие, которое сильнее всего в это лето потрясло Гертруду Стайн, обошлось без жмуриков, но зато непосредственно коснулось уже ее самой; это когда у нее кто-то вывел из строя автомобиль и испортил в доме телефон; единственно возможной защитной реакцией на этот кошмар могло быть и ею стало немедленное увольнение прислуги, каковой на тот драматичный момент являлись некий Жан и его жена-полька. Собственно, тот надлом, с которым в тексте повести перечисляются предшественники этой четы и живописуются обстоятельства, обуславливавшие необходимость их ротации, свидетельствует о том, что в хороших слугах Гертруда Стайн могла испытывать даже более насущную потребность, чем в признании исключительности ее роли в создании «англоязычной литературы ХХ века». Первые же нанятые Гертрудой Стайн и ее верной компаньонкой во всем Элис Б. Токлас в Биленьене слуги страшно разочаровали своих нанимательниц: жена-итальянка делала лапшу со шпинатом и лапша получалась зеленая, а муж-итальянец вместо того, чтобы колоть щепу, ходил… и собирал палки! Потом взяли таких, что жена сразу легла в больницу, а муж был похож на овцу и плакал, если у него что-нибудь не получалось. А потом взяли пару с дочкой, и у этих жена сразу в больницу не легла, но рано или поздно ей бы пришлось, потому что ей уже удалили одну почку и надо было вторую. И все втроем они хотели спать под деревом, так что пришлось и их уволить и взять на их место Жана и польку, и всем известно, что из этого вышло.
          Несомненно, что Гертруда Стайн считала идеальным преступлением нераскрытое преступление, однако сложилось так, что в своей детективной повести она гораздо больше рассуждала не о таком преступлении, а о том, каким должен быть идеальный слуга. «Никакого сомнения в том что если молодой слуга лучше старого слуги он и для глаза приятней. Старый слуга приятнее для глаз когда он очень хороший слуга». Идеальная служанка – это не только та, что работает что надо, но и что чем надо любоваться, тем и любуется. Но когда Стайн было почти 60 лет, такие экземпляры, однако, стали редкостью, и относительное спокойствие в отношении всего, что касалось слуг, можно было сохранять лишь при условии наличия возможностей увольнять старых и нанимать новых: «Подумай если слуги просто никуда если они пьяницы или безрукие, если они портят машины если умудряются помогать друг другу не только потому что могут, но и потому что никто из них надолго не задержится. Подумай обо всем этом а потом постарайся понять как всегда спокойно что можно слуг нанять еще. А если слуг можно нанять еще есть одна вещь. Никто не отвергает страха. Не только сам по себе но и во сне, ибо вода как будто пропасть в лунном свете и не шелохнется поскольку основания снам нет».
          Даже если изложенные предположения о природе мотивированности Гертруды Стайн к написанию детектива ошибочны, это не отменит той непреложной истины, что выпущенная уже после смерти Стайн повесть «Blood on The Dining Room Floor» является прекрасным украшением ее библиографии. 18-го сентября 2006-го года в Санкт-Петербурге в клубе «Платформа» на творческом вечере Маруси Климовой Дмитрий Волчек назвал виновницу торжества Гертрудой Стайн нашего времени; в подтверждение этих слов человека, издавшего за два года уже вторую на русском языке книгу Стайн, можно вывести закономерность, состоящую в том, что в жизни по-настоящему крупной писательницы непременно должен присутствовать опыт создания детективного произведения. В романе Маруси Климовой «Белокурые Бестии», который содержит в себе не меньше признаков автобиографической прозы, чем написанная Гертрудой Стайн «The Autobiography of Alice B. Toklas», наличествовало подробное описание предпринятой одноименной с автором героиней книги попытки сочинить детектив; правда, ее (героини) мотивы с мотивами Стайн реализоваться на таком поприще совершенно очевидно ничего не имели общего. Однако в итоге у этой героини получился детектив столь же высокопробный, что и у Стайн, - по меньшей мере, в части соответствия тому основоположенному Гертрудой Стайн критерию благородности детектива, согласно которому «никакого конца у него быть не должно». Это в том смысле, что столь же прекрасной, как фраза «No one is amiss after servants are changed», кодой к «детективу без конца» могут послужить и слова «А не пошла бы ты на хуй, дорогая!»… И хотя в «Белокурых Бестиях» Маруся полностью переложила на плечи другого человека написание детективного романа, а Гертруде Стайн хоть и набирала на машинке ее детектив Элис Б. Токлас, но писала его все-таки сама Гертруда Стайн, это не имеет решительно никакого значения при рассмотрении интересующего нас вопроса: ясно, что безусловным признаком величия писательницы служит уже однажды проявленная ею только лишь готовность поставить свое имя на обложке детективной книги, то есть речь идет о неком аналоге того, что на дипломатическом языке принято называть «наличием политической воли».

Кровь, кал и слезы

Габриэль Витткоп
«Торговка детьми»
Тверь, «Митин Журнал» 2006

Габриэль Витткоп любила признаваться в любви к Прусту и утверждала, что «можно написать все, если знать как»; лучшего, чем Пруст, вдохновляющего примера следования таким словам и не сыскать. Желая в не самую свободонравную эпоху поведать человечеству о своей любви к своему шоферу (Альфреду Агостинелли), Пруст сделал его в своих романах женщиной, превратив Альфреда в Альбертину; Габриэль Витткоп реализовала свою мечту написать о борделе, где клиентам предлагают детей для жестоких удовольствий, поместив действие своей повести «Торговка детьми» в чрезвычайно брутальную среду – Париж первых лет Великой французской революции; Париж, в котором главным развлечением обывателя были походы в морг, где можно было бесплатно поглазеть на обваленные в соли детские трупы с кишащими червями вспоротыми животами, а если повезет – то и на какую-нибудь диковину вроде человеческой головы, сваренной в сале в глиняном горшке.
          Впрочем, подавляющему большинству женских персонажей многотомных поисков утраченного времени прототипами служили все-таки фемины, как, например, и эдакой несущей конструкции эпопеи – кухарке двоюродной бабушки повествователя Франсуазе, за которой Пруст замечал, что она фанатично руководствовалась в жизни ею же изобретенным очень причудливым сводом законов, охватывавшим чрезвычайно широкий спектр сфер человеческого бытия и полным непостижимых внутренних противоречий, что напоминало рассказчику о законах древних эпох, позволявших убивать младенцев, но запрещавших варить козленка в материнском молоке или есть часть туши животного с седалищным нервом. Систему взглядов Маргариты Паради (выдуманной Витткоп парижанки, содержательницы пикантного заведения, дававшей своей бордоской подруге, подумывавшей открыть такой же бизнес, профессиональные советы в пылких письмах, что и составили эту книгу) отличала внутренняя не противоречивость, а абсолютная гармонизация, равно как и безусловный либерализм: ее мировоззрение акцептировало и убийство детей, и употребление их в пищу, причем вовсе не как возможность решения продовольственного кризиса (допущенную в едких сатирических целях Свифтом в его «суконный период»), а как способ получения пароксизмического гастрономического наслаждения.
          Габриэль Витткоп написала лучшую в мире книгу о некрофилии и, вполне вероятно, самую бескомпромиссную книгу о садизме, но, возможно, самой выдающейся книгой, которую она могла бы создать, стала бы поваренная книга, и не простая, а поваренная книга каннибала. 30 тысяч человек, которые якобы могут лишиться работы в современной Франции в случае запрета производства фуа-гра, служат отговоркой для французских законодателей, выдерживающих напор защитников прав животных, требующих положить конец индустрии, процветающей за счет кошмарных издевательств над птицами. Жажду человека поглощать деликатесы нельзя, а вот трудоустроенность и вытекающую из оной социальную защищенность десятков тысяч птицеводов можно преподнести как обоснование того, почему десяткам миллионов гусей и уток дозволяется насильственно вводить посредством болезненнейшей процедуры корм в рационах, значительно превосходящих усваиваемые птичьим организмом объемы, почему птиц допускается держать зажатыми в тиски, почему разрешается стимулировать развитие у пернатых цирроза печени, почему считается нормальной ситуация, когда миллионы птиц мучительно гибнут от ран, полученных ими при введении им трубок в гортань или кишечник. Разумеется, главными резонами к защите «национального промысла» со стороны французской знати служит вовсе не забота об интересах группы сельхозпроизводителей, а желание не лишать свои вкусовые рецепторы одного из самых лакомых раздражителей. Такой взгляд на вещи, вполне вероятно, имеет во Франции пусть не такие глубокие, как паштетное производство, но тоже вековые корни; одними из важнейших стилеобразующих факторов в творчестве Габриэль Витткоп можно уверенно считать анатомическую и историческую достоверности, и ей охотно верится, что в эпоху, когда пала Бастилия, пали и многие условности, и поэтому не было ничего сверхвольнодумного - на фоне тотального раскрепощения общества - в том, чтобы ради улучшения вкусовых характеристик и человеческого мяса помучить бы как следует живой организм перед забоем. Один из наиболее преданных клиентов заведения Маргариты Паради собственно и приходил к ней в бордель за сырьем для изысканной пищи; засовывая в анус мальчикам лет пяти-шести различные предметы из своего несессера, а то и залезая туда кулаком, господин Кабриоль де Финьон сообщал ребенку такие предсмертные страдания, что делали его мясо пригодным для приготовления самых изысканных блюд. Вообще, высокая мотивированность французов к изучению факторов, способствующих или препятствующих получению кулинарных шедевров из продуктов животного происхождения, наводит на мысль даже не о коллективной, а об общенациональной шизофрении; чрезвычайная сведущность французов в вопросах о том, как влияют на качество мяса обстоятельства, жертвой которых оказалось умерщвленное животное, была подчеркнута уже в «Детях капитана Гранта»; ведь именно Жак Паганель, единственный француз в благородной экспедиции лорда Гленарвана, объяснил на привале товарищам, что зажаренное ими мясо гуанако оказалось невкусным потому, что перед смертью животное долго бежало, от чего-то или кого-то спасаясь, то есть испытало мощные физические нагрузки на организм и сильный стресс. Вкусу плоти человеческих детенышей перенесенные ими физические и моральные страдания, наверное, напротив, шли только на пользу, раз продвинутая в этом отношении публика предпочитала традиционному убою буквально измучивать их на мясо; Кабриоль де Финьян заворачивал испускавшего дух в немыслимых мучениях мальчонку в холстину и уносил, оставляя Маргариту в раздумьях о том, предпочтет ли он потушить свою добычу или изжарить.
          Маргарита честно предупреждала свою приятельницу из Бордо Луизу, что в ее бизнесе количество летальных исходов значительно выше, чем в любом другом, - при том, что большинство посетителей ее заведения видели в нем прежде всего все-таки элитный бордель, а не ферму. Детально описав в одном из писем, как одна из ее клиенток изнасиловала девочку лет семи-восьми двумя годмише сразу, превосходящими размерами самый крупный натуральный уд, искалывая попутно ребенка булавками, после чего девочка умерла в страшных конвульсиях, кровоточа раздувшимся у нее между ног фиолетовым баклажаном, Маргарита призвала Луизу раз и навсегда извести в себе жалость, ибо жалость - противопоказание к занятию таким ремеслом. Тут же Маргарита рассказала о судьбе выменянной ею и ее помощницами на бочонок рома в убогой обители у монашек тринадцатилетней сиротки, что была назначена в употребление «господину Лопару де Шоку, почтенному биржевику и очень набожному человеку, с заплывшими жиром глазами, женатому на святоше, родившей ему семь или восемь детей», который отличался необычайной живостью воображения, когда представлялась возможность кого-то хорошенько помучить. Сиротка выдержала чудовищный натиск биржевика, и тогда на помощь был призван прислуживавший в борделе исполин-негр, фалды зеленого парчового плаща которого с трепетом летели за эбеновым деревом его бедер в тот момент, когда он с разбегу пронзил огромным членом сиротский зад. Подобные удовольствия удалось растянуть на несколько дней, в течение которых девочка несколько раз теряла сознание, и ее возвращали к жизни, заботливо кормя с ложечки куриным бульоном, - для того, например, чтобы – уже ожившей - помочиться ей в очередной раз в рот. В подробностях вырисовав мучения, которым подвергся ребенок, Маргарита попросила Луизу не изумляться тому, что и в этом случае смерть наступила достаточно стремительно: «У нее были овечьи глаза, светлые волосы, собранные в шиньон, низкие, но красивые груди, и длинные ноги совершенной формы. /…/ …мы занимались с нею содомией с таким пылом, что она от этого умерла. Как, и она тоже?!.. – спросите Вы. Вас удивляет, что у меня так часто мрут? Это сущая правда, а, кроме того, смерть является неотъемлемой частью наших игр». «Лишь Дьявол, если бы он существовал, смог бы их описать: кровь и кал, не говоря уже о жгучих слезах, которые проливают дети нашего ремесла».
          В вышедшей в 2005-ом году тоже в издательстве «Митин Журнал» первой книге Витткоп на русском языке была напечатана статья Джеймса Киркапа «Памяти Габриэль Витткоп», в которой указывалось на принадлежность писательницы к редчайшей породе тотальных нонконформистов, «высмеивающих не просто буржуазные ценности, но сами основы гуманизма, породившего современную политкорректность». «Торговка детьми», подтверждает эти слова столь же безоговорочно, как и самый знаменитый роман Витткоп «Некрофил».