sredamadeinest (sredamadeinest) wrote,
sredamadeinest
sredamadeinest

Categories:

Стать добрым как Вальзер


Эрве Гибер
«Цитомегаловирус».
Тверь, «Kolonna Publications» 2017

В середине сентября 1991-го года, примерно за 3,5 месяца до кончины Эрве Гибера, у него была диагностирована цитомегалия, – не слишком обременительная для человека со здоровой иммунной системой, но чрезвычайно опасная для больных СПИДом инфекция, способная выступить мощным и фатальным катализатором ухудшения их состояния. У Гибера первый «внешний» ее признак проявился в том, что он стал очень плохо видеть правым глазом; под серьезной угрозой потери зрения он был госпитализирован в клинику на окраине Парижа. Столкнувшись с очередным «осложнением», порожденным его главным недугом, Гибер начал представлять себя ослепшим, укрепляя своих дух тем, что ему ведь «всегда нравилось оказываться в условиях, прежде не знакомых, и познавать их до самого конца, пусть даже худшего»; довольно быстро, однако, Гибер сообразил, что прирастание в его сознании перспективы ослепнуть какой-то привлекательностью является лишь причудливой формой, которую мимолетно приобрело охватившее его на самом деле страшное отчаяние. На фоне последнего он стал отдавать себе отчет в том, что каждое его связанное с чем-то зрительное впечатление может оказаться последним: он принимался думать, что взятый им в больницу с собой «Конармейский дневник» Бабеля может оказаться последней прочитанной (возможно, и не до конца) им книгой, что то, что он может разглядеть в больничном окне («Провинциальный бульвар, какой-то лесок, фирму по аренде и ремонту грузовиков, больничную стоянку, несколько деревьев. А вдалеке – Париж»), может стать последним увиденным им городским – и вообще каким бы то ни было – пейзажем, что полуголый атлетичный юноша у рентгенологического кабинета будет последним человеком, кто своим видом вызвал у него влечение, а симпатичный медбрат с крошечным бриллиантом в ухе – последним, кто дал повод ощутить влюбленность; по мере усугубления отчаяния Гибер припоминал, что он едва ли не в любой момент может прекратить не только видеть, но и дышать, и тогда он отмечал для себя, что все что угодно в его жизни может оказаться не только последним увиденным, но и последним вообще: например, шампиньоны по-гречески, скат в масле с картофелем по-английски и сливы на десерт – последним обедом в его жизни, а палата, в котором он его съел, – его последней обителью. Между тем, к 1991-му году Гибером – прошедшим многие круги медицинского ада – уже был найден действенный способ если не преодоления отчаяния, то удержания его – хоть на какой-то срок – под контролем; вот и в этот раз он вспомнил о том, что «превращение душевной муки /…/ в объект изучения – если не сказать художественного произведения, – помогает с ней как-то справляться»; повертев в руках взятую им с собой в клинику книгу, Гибер решил, что он тоже должен вести свой дневник, и такой, что только с формальной точки зрения будет больничным, а по существу же – как и у Бабеля, военным.
          Около трех недель, проведенных Гибером в стационаре, по сути, и были самой настоящей войной, когда за продление своей жизни, когда – просто за сохранение достоинства; впрочем, в его обстоятельствах очень часто между первым и вторым вполне можно было ставить знак равенства. Как мало кому другому, Эрве Гиберу было очень хорошо известно, что особая мучительность последних дней Мишеля Фуко была связана с тем, что медперсонал, в руках которого он оказался, пренебрег мерами необходимой в его ситуации стерильности; оттого у Гибера вызвало закономерный ужас обнаружение на полу рядом с койкой, на которую его определили, обрывков использованных перевязочных материалов. Капитулировав в борьбе за право оказаться в дезинфицированной палате, Гибер хотя бы выиграл битву за «девственность» клапанов на подсоединявшихся к нему венозных катетерах; тоже неистово он сражался за тканевые, а не бумажные и синтетические наволочки и простыни, не желая преть на последних и становиться еще в большей степени уязвимым перед разнообразными бактериальными рисками. Впрочем, не в меньшей степени, чем гигиенический «либерализм» и недостаток компетенции у санитарок и медсестер, напрягала его угроза, исходящая от их же (равно как зачастую и врачей) черствого равнодушия к тем пациентам, которых они держат за неизлечимых; Гибер небезосновательно подозревал, что еще страшнее микробов для него могут оказаться люди, кто его в своем сознании «приговорил» и оттого решил обращаться с ним как с обреченным, потому что принять такое отношение – значит согласиться со своим статусом «живого трупа», после чего останется только – и довольно быстро – подтвердить имеющиеся на счет тебя летальные ожидания. «Надо во что бы то ни стало заставить относиться к себе с уважением, мериться силами с персоналом сутками напролет изнурительно. Они рассчитывают, чтобы люди сдались, берут измором. Затем, в зависимости от случая, либо как-то тебя еще замечают, либо просто динамят»; Гибер, сделав предельно ясной для себя такую картину, стал делать все, чтобы не сдаваться и чтобы его как минимум замечали. Его батальный дневник – о сражениях за капельницу на колесиках, о боях за не сломанный столик для трапезы в кровати, за то, чтобы к супу и йогурту подавалось бы две ложки, а не одна, за право не надевать унизительный прозрачный халат, отправляясь в процедурную, и за право, напротив, надевать, отправляясь туда, шляпу.
           Разумеется, в этой борьбе Гибер порой увлекался так, что превращался в обычного пациента-брюзгу, который жаловался на крики больных в других палатах, стук каблуков медсестер в коридорах, шум слива унитаза в санузле, и даже часто доходил до паранойи, подозревая, что медсестры наливают ему в капельницу простую воду и что они воруют у него заметки, которые он ведет; скорее всего, обострение паранойи происходило тогда, когда отчаяние отбивалось от его рук (точнее, наверное, от ручки в его руке) и – выйдя-таки из-под его контроля – брало над его волей верх. В свой дневник он записал, что именно по причине «полнейшего отчаяния» этот дневник «может прерваться в любой момент»; это уведомление однажды едва не сбылось, когда Гибер под местным наркозом подвергся в операционной установке ему порт-системы, после чего Гиберу начало казаться, что пережитое им потрясение лишило его сил к тому, чтобы фиксировать свои мучения на бумаге, однако дневник и в этом случае не прервался, потому что для Гибера вдруг прояснилось, что забыть о пережитом ужасе он сможет только в том случае, если о нем напишет. Похоже, что примерно такие же мотивации были у него к письму и тогда, когда потрясения – которыми по понятным причинам были полные последние годы его жизни – оказывались не совсем уж жуткими, а более-менее умеренными; однако, кажется, именно в этом дневнике (он был издан отдельной книгой уже через месяц его смерти) он впервые (и, естественно, также и в последний раз) проявил некоторое беспокойство насчет того, что его тексты могут оказывать разрушительное воздействие на психику его читателей, – проявил, но тут же выразил надежду на то, что этого все-таки не происходит: «Не знаю, творю я добро или зло, когда я пишу этот дневник. Есть писатели, которые несут людям добро – Гамсун, Вальзер, Хандке и даже, парадоксальным образом, Бернхард в постоянном развитии его писательского дара. А есть такие, что причиняют вред – разумеется, Сад, Достоевский? Теперь я предпочел бы принадлежать к первой категории». Кстати, в итоге вовсе не Бабель, а «Прогулки с Робертом Вальзером» Карла Зеелига, скорее всего, стали последней прочитанной Гибером книгой; по крайней мере, уже в самом конце своего больничного дневника, приходящегося на последние дни перед выпиской, он пишет о восхищении книгой Зеелига (к которому, как угадывается, примешивается и радость от того факта, что глаза прекрасно справляются со чтением). Вопрос о несении добра и зла – в предложенной Гибером плоскости – всегда, наверное, остается спорным, но в чем уж точно можно уверенно обнаружить у Гибера с Вальзером «общее место», так это в том, что оба они несли своим читателям красоту, причем очень изысканного – в своей часто граничащей с безумием дикости – свойства. Как видно из больничного дневника Гибера, Вальзер оставался с ним, как принято в таких случаях говорить, «до самого конца»; по-моему, это довольно верный признак того, что сам Гибер все это время – тоже до самого финала – оставался самим собой. В его случае это – всю его творческую жизнь – означало держаться определенной стороны в эстетической системе координат; кто в последней занимает верную и соответствует высоким требованиям пребывания на ней, тот своей локацией на морально-этической шкале может уже даже и не интересоваться.
          У Гибера соответствующий интерес, как можно предполагать, возник в его предсмертные годы, но никакое разочарование в своем искусстве ему явно не сопутствовало; как можно понять из больничного дневника Эрве Гибера, если у него и присутствовала какая-то неудовлетворенность в отношении оставляемого после себя «наследия», то она касалась только его объемов, – попросту говоря, его волновало, достаточно ли он успел написать и не должен ли был успеть написать – за отпущенное ему время – больше. Перед «русскочитающими» поклонниками таланта Гибера касающийся этого наследия аналогичный вопрос со всей остротой еще не встал; в каталоге «Колонны» присутствует уже дюжина книг Эрве Гибера, но ее связанный с ним издательский проект по-прежнему далеко не исчерпан.
Subscribe

  • Дневник войны с баранами (часть I)

    Маруся Климова «Холод и отчуждение» Москва, «Опустошитель» 2019 «Холод и отчуждение» — очередной том из того корпуса текстов Маруси Климовой,…

  • Дневник войны с баранами (часть II)

    Не уступающей в уродливости обыкновению носить выцветшую или мешковатую одежду Маруся считает, например, манеру чавкать во время еды; любое…

  • В лето полных дерьма трусов

    Ален Гироди «Здесь начинается ночь» Тверь, «Kolonna Publications» 2019 Человек крайностей, — такое впечатление, наверное, обречен поначалу…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments