sredamadeinest (sredamadeinest) wrote,
sredamadeinest
sredamadeinest

Categories:

Ненависть во спасение

Эрве Гибер
«Мои родители»
Тверь, «Kolonna Publications» 2016

Если не предметом особой гордости, то уж, во всяком случае, источником острого удовольствия долгие годы для Эрве Гибера была его неспособность «даже на малейшее проявление теплоты по отношению к матери», но примерно в свои 25 лет он был вынужден констатировать, что эта его черствость отнюдь не неуязвима перед любыми обстоятельствами; когда его матери удалили часть матки, он сразу после операции неожиданно обнаружил себя посылающим ей вместе с ободряющей телеграммой 25 роз, а когда спустя еще некоторое время ей ампутировали грудь, он написал ей в самолете – устремляясь в нем к ее больничной койке – письмо, в котором признался ей в любви и пообещал впредь любить ее только сильнее и сильнее. А вот когда отцу Эрве Гибера однажды случилось потерять часть тела, никаких особых приливов чувств к нему сын не почувствовал; во-первых, потому, что потеря оказалось временной, ибо отец, которому буксировочный трос его парусника, прищемив руку, превратил пару фаланг в мокрое место, «собрал получившуюся кашицу и вылепил из мяса нечто, похожее-таки на палец», а во-вторых – оттого, что Эрве к тому моменту и без того любил отца, с которым в жизни Эрве все получилось почти наоборот, чем в случае с матерью: не отторжение сменилось привязанностью, а обожание – отвращением. Правда, в тот момент, когда это случилось, мать тоже была косвенной участницей этой метаморфозы; случайно вернувшись однажды домой из школы раньше обычного, Эрве сначала удивился странному растрепанному виду и смятению родителей, а затем, выбрасывая в мусорное ведро мандариновую кожуру, сделал в этом ведре неприятно волнующую находку: «пальцы начинают перебирать скользкую прозрачную оболочку, я пытаюсь понять, что бы это могло быть, не зная и в то же самое время постигая это, слегка испугавшись, испытывая тот страх, который пересиливает усилия сыщика, пытающегося связать собственные ощущения с тем, чем могли быть заняты родители. Я снова бросаю резинку в ведро и вытираю пальцы о кожуру, ем мандарин». Именно в эти мгновения с детской очарованностью сына отцом оказалось раз и навсегда покончено: «Несколькими секундами ранее мой отец – существо, которое я обожаю больше всего на свете. За несколько секунд, ушедших на эти прикосновения, он становится для меня существом самым ненавистным. Не знаю, понимает ли он, отчего я теперь категорически отказываюсь его обнимать». Вероятно, до самого конца этого не понимал и сам Эрве, но уж, по крайней мере, можно не сомневаться, что использованный презерватив нанес ему глубокую психотравму вовсе не потому, что, мол, он мог выступить в роли символа чего-то возмущающего детскую картину мира «нечистого» в отношении родителей; скорее, этот прозрачный липкий предмет распалил в ребенке уже никак не совместимую с любовью ревность, – в какой-то степени заставив его приревновать и мать к отцу, но прежде всего – отца к матери; одна из главных обид Эрве
на мать была связана с ее нежеланием целовать его в губы, и презерватив в помойке мог выглядеть ну не то чтобы доказательством, но правдоподобным указанием на то, что отцу матерью в такой нежности не отказывается, но гораздо безапелляционнее и болезненнее этот презерватив ткнул Эрве в то, что иметь точное представление об интимной анатомии своего отца вовсе не было его эксклюзивной привилегией. Однажды маленькому Эрве удалось склонить смущенного отца к тому, чтобы тот продемонстрировал сыну свои гениталии, и Эрве пережил настоящее чувственное потрясение, когда увидел «пульсирующую, всю в прожилках, восстающую, разбухающую кольчатую тварь, розовую кровяную колбасу, дубину, шишковидную палицу», после чего соответствующее впечатление стало для него одним из самых ценных даже не воспоминаний, а, можно сказать, «знаний»; презерватив, поблескивая из мусорки, глумливо и ехидно открывал Эрве глаза на то, что его матери открыт не разовый, а регулярный доступ к отцовскому паху, и что его устройство она знает куда лучше (и в куда более богатом наборе состояний), чем он.
           Отцовский член казался Эрве уменьшенной копией бычьего сухожилия, которое ему случалось видеть вовсе не в зоологических учебниках, а у изголовья своего отца, работавшего значительную часть
своей жизни санэпидеминспектором на скотобойнях и с удовольствием бравшего взятки мясом и субпродуктами за поверхностность своих проверок; к несчастью для Эрве и его сестры, чаще всего добытые их отцом на службе животные внутренности оказывались не на ночном столике рядом с родительской постелью в качестве странных талисманов или оберегов, а на обеденном столе – в составе омерзительных первых и вторых блюд – в качестве рациона. Пыткой для маленького Эрве было запихивать в себя под страхом оплеух бычьи мозги, не говоря уже о телячьих зобных железах, которые они с сестрой выблевывали обратно на тарелки, но по настоянию отца заталкивали в рот снова и опять проглатывали, – уже вместе с густым желе из слез и соплей; однако если патологическая отцовская жадность чаще всего обрекала Эрве-мальчика на страдания, то не менее патологическая чистоплотность, напротив, приносила ему минуты невероятного счастья: каждый отход сына ко сну страдавший гипертрофированной мизофобией отец Эрве считал необходимым предварить тщательным протиранием – смоченными в одеколоне ватными шариками – участков кожи между пальцев детских ног, и в минуты этого вечернего блаженства Эрве доходил до такого экстаза, что не просто прощал отцу все дневные обиды, но и начисто о них забывал. Собственно, вся «драма взросления» Эрве Гибера, посвященная его отношениям с родителями (идея этой книги – поддерживаемая нерегулярными к ней набросками – стала возникать у него еще в пору его первых литературных опытов, но обрела материальную – и, разумеется, изысканную – форму уже на фоне случившегося серьезного литературного признания, в 1986-ом году) представляет из себя историю вроде бы одного и того же сыновьего чувства, но чаще всего держащегося в эмоциональном регистре его предельных крайностей, – то маниакальной любви, то – гораздо чаще и продолжительнее – жгучей ненависти (причем в детские годы эти перемещения с фланга на фланг сентиментного спектра были очень стремительными и чуть ли не подчинялись заданному календарем ритму: Эрве ненавидел отца по воскресеньям, когда тот принуждал его с сестрой к посещению мессы, но обожал по четвергам, когда отец всегда предлагал сыну никогда не разочаровывающее последнего развлечение – будь-то поход в кино, кукольный театр, зоопарк, на каток или же катание на лодке). Чем, конечно, старше становился Эрве, тем вроде бы вторая увереннее и непримиримее вытесняла собою первую: каждый его – все более и более редкий – визит в «родительское гнездо» – принимался казаться ему вылазкой в царство невероятного человеческого убожества, будучи каковым совершенно разбитым, Эрве всегда в таких
случаях приходил к выводу о том, что всем мелким и неприятным, что есть в нем, он обязан исключительно матери и отцу, и уже к 24 годам Эрве Гибер взял за правило демонстрировать в отношении родителей настолько непримиримую холодность, что начисто отбила бы у них желание задать ему хоть какой-то вопрос, поставив себя с ними так, чтобы у них и мысли не возникало бы рассчитывать на утоление своего родительского инстинкта с его помощью в больших объемах, чем просто смотреть на сына, когда он им это будет позволять; между тем такая толстокожесть Эрве Гибера была вовсе не такой уж монолитной и иногда ее очень сильно «прорывало»: иногда, что называется, «наружу», когда, например, подхватив пусть и сопряженную с сильным жаром, но обычную простуду, он дезертировал из съемного жилья под родительский кров, требуя, чтобы там отнеслись к нему – горячечному – взрослому с подобающей в таких обстоятельствах применительно к ребенку заботой и нежностью, а иногда только «внутрь», когда приступ невероятной жажды близости с родителями никуда не выходил за грань его личного переживания: взрослому Эрве мог присниться сладкий сон, в котором он с отцом будто бы приготавливались к совокуплению, а иногда и наяву, шагая куда-то по улице между – как в далеком детстве – матерью и отцом, Эрве неожиданно чувствовал, что прочерчиваемая от его нынешнего состояния к детскому мироощущению такая проекция поразительным образом прирастает сексуальным измерением, – в общем, взрослый сын чувствовал, что нахождение аккурат посреди своих уже состаривающихся родителей отчего-то вызывает у него очень сильную и практически неконтролируемую эрекцию.
           Впрочем, отношению не только Эрве к родителям, но и родителей к Эрве были присущи стремительные колебания от яростной жестокости до неизбывной нежности: скажем, мать, вынашивая Эрве, почти весь срок беременности постоянно искала возможности спрыгнуть на землю откуда-нибудь повыше в расчете на выкидыш и даже посреди самых последних схваток молила бога о том, чтобы родить мертвеца, но стоило ей увидеть младенца в первые секунды его жизни выложенным из нее на стол в родильной палате, как ее охватил приступ такой всепоглощающей любви к нему, что она заорала на акушерку, чтобы та не позволила ему свалиться вниз, а отец, к примеру, крайне болезненно воспринимая все более и более отчетливо – по мере взросления – проявлявшуюся сыновью гомосексуальность, третировал и гнобил Эрве за его нежелание хотя бы камуфлировать свои сексуальные наклонности, но одновременно стоически и непрекословно соглашался быть курьером для сына в его интимных переписках с возлюбленными ровесниками («Отец стал моим любовным вестником, он подчиняется задаче с молчаливым страданием, но гордится ее величием и ни разу не нарушает тайну ни одного конверта, он слишком хорошо знает их содержимое»). Однако точно не стоит думать, что сутью «симметричных санкций» Эрве Гибера против родителей в ответ на такую весьма противоречивую родительскую заботу могла быть заурядная месть; скорее похоже на то, что Эрве Гибер изо всех сил старался растворить свою любовь к родителям в своей же к ним ненависти в первую очередь ради сохранения и продления их человеческой жизни. Эрве Гибер очень ясно отдавал себе отчет в том, что его любовь к матери приближается к пароксизму тогда, когда ее позиции на этом свете становятся очень зыбкими; допустим, сразу после того, как верхняя часть материнского туловища стала спереди – после вынужденного хирургического вмешательства по онкологическим показаниям – совсем плоской, Эрве ощутил такое исключительное единение со своей матерью, что чувствовал невыносимое саднение несуществующих ран на своей груди, и думал про себя, что его любовь к матери в эти мгновения вышла на максимальные показатели, но при этом определенные резервы все-таки еще остаются, поскольку абсолюта эта любовь достигнет только тогда, когда мать умрет. Однако Эрве если не осознавал, то подсознательно чувствовал, что элементы соответствующей причинно-следственной связи расположены на позициях, противоположных тем, что диктуются элементарной логикой; иными словами, Эрве Гиберу очень сильно казалось, что отнюдь не хворь его родителей провоцирует его любить их сильней, а, как бы это дико не было, как раз сама его любовь странным образом заставляет его родителей недужить. Поэтому как бы сильно ему не хотелось поддержать мать во время постоперационной химиотерапии ласковыми прикосновениями и словами, Эрве Гибер предпочел сосредоточиться на том, чтобы проникнуться отвращением к ее распухавшему от медикаментозного прессинга лицу и различать его уподобление слюнявой бульдожьей морде; благостный эффект от такой стратегии не заставлял себя долго ждать: Эрве начинал испытывать к матери острое омерзение, метастазы принимались капитулировать, мать начинала идти на поправку.
           Эрве Гибер клялся своим родителям, что когда для него настанет пора склониться над ними в гробах, он вовсе не станет их лобызать, а примется с силой щипать их и выдирать им волосы; на непросвещенный взгляд такое обещание может показаться страшным проклятием, но на самом деле такой зарок Гибера вовсе не накликал на его родителей смерть, а, напротив, стимулировал их к долголетию. Во встречном же направлении эта схема, скорее всего, не работала, или же у родителей просто не получалось испытывать к сыну такую же спасительную ненависть, что он испытывал к ним; через пять лет после выхода в свет книги «Mes parents» прервалась жизнь самого – на тот момент 36-летнего – Эрве Гибера, которого в его борьбе со СПИДом, превращенной им во что-то вроде высокохудожественного реалити-аттракциона, подвел, возможно, дефицит не только прогресса в не сразу ответившей на «новый вызов» медицине, но и родительской НЕлюбви. К счастью, пока так и не прерывается русская «гибериана» – выдающийся издательский проект по выпуску русских переводов сочинений Гибера во все приближающихся и приближающихся к полному собранию объемах; «Мои родители» – еще один алмаз в этом волшебном каталоге.
Subscribe

  • Дневник войны с баранами (часть I)

    Маруся Климова «Холод и отчуждение» Москва, «Опустошитель» 2019 «Холод и отчуждение» — очередной том из того корпуса текстов Маруси Климовой,…

  • Дневник войны с баранами (часть II)

    Не уступающей в уродливости обыкновению носить выцветшую или мешковатую одежду Маруся считает, например, манеру чавкать во время еды; любое…

  • В лето полных дерьма трусов

    Ален Гироди «Здесь начинается ночь» Тверь, «Kolonna Publications» 2019 Человек крайностей, — такое впечатление, наверное, обречен поначалу…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment