sredamadeinest (sredamadeinest) wrote,
sredamadeinest
sredamadeinest

Category:

Идеальный историк, часть 2

          Ну и, наконец, о последних “ловушках”, размещенных уже непосредственно в тексте “Моей истории русской литературы”; хотя этот текст многократно объемнее и названия книги, и аннотации, в этой части я буду предельно краток и постараюсь не срываться на витиеватые отступления. Если предвосхитить вдумчивое чтение книги Маруси Климовой средней торопливости ее перелистыванием, может случиться так, что глаз перелистывающего зацепится за самые засаленные и самые “общие” места в истории русской словесности, уже не марусиной, а ширпотребной, и если чуть снизить темп перелистывания, может даже показаться, что эти самые места служат отправными точками для развития некоторых исторических теорий автора. Существует очень занудная категория людей, которые свою бытовую речь наполняют цитатами из сверхпопулярных советских кино- и телефильмов, чаще всего – фильмов Гайдая, хотя “Место встречи изменить нельзя” или Штирлиц вполне могут с ними конкурировать. В общем, большие поклонники “Золотого фонда” советской кинокомедии задействывают в своем общении с окружающими эдакий сабязык, по сути универсальный в плане пригодности его к использованию практически в любых ситуациях, то есть на все случаи жизни у этих людей есть заученные фразы про трезвенников и язвенников, про цветы и мороженое, про такси и булочную и т.д.; ту же самую функцию, которую эти фразы выполняют для таких людей, для других выполняют фразы, сыгравшие в истории русской литературы (опять имеется в виду общеупотребимая история) знаковые роли. “Гоголи, нарождающиеся как грибы” и “все мы, выросшие из гоголевской шинели” - это те же самые “заказанные такси на Дубровку”, только не для рядовых обывателей, а для, если так можно выразиться, узкоспециальных, наподобие младшего офицерского состава филологической армии, то есть даже для более гадкой челяди, чем полчища фэнов комического соцреализма в советском кинематографе. Так вот в книге Маруси Климовой филологическим “общественным туалетам типа сортир” находится место вовсе не ради того, чтобы лишний раз пусть не по-плебейски, так по-аристократически поглумиться над словами Белинского о Достоевском или Достоевского о Гоголе, ну и тому подобное... В действительности автору “Моей истории русской литературы” удается в сносившиеся от частого и пустопорожнего использования эпиграфного формата цитаты не то что бы вернуть забытый смысл, а даже наполнить их совершенно новым смыслом, с помощью какового порой можно уяснять природу даже в современной русской литературной жизни наблюдаемых процессов. Например, вполне вероятно, что лишь благодаря знакомству с “Моей историей русской литературы” современному человеку может стать понятна своего рода изнанка такого часто встречавшегося во взаимоотношениях русских писателей разных генераций явления, как агрессивный протекционизм. Настало время для цитаты из “Моей истории русской литературы”: “...Достоевский совершенно определенно вошел в русскую литературу с легкой руки Белинского и именно как “новый Гоголь”. Все дальнейшее творчество Достоевского, и есть, собственно, не что иное, как борьба с Белинским, которому никакой Достоевский совсем не был нужен, а был нужен именно “новый Гоголь”, которым управляет властитель дум Белинский!”... Мне кажется, что неплохим современным эквивалентом триэнгла Гоголь-Белинский-Достоевский может оказываться такой: Мамлеев-Крусанов-Бортников; даже если кому такое сравнение покажется натянутым, все равно оно дает очень важные разъяснения по поводу тех мотивов, какими может руководствоваться маститый литератор при вводе литератора начинающего в актуальный литераторский контекст. И даже если эта аналогия совершенно надуманная, все равно: если бы писатель Бортников обошелся бы с “властителем дум” Крусановым так же, как Достоевский - с Белинским, этот писатель существенно бы реабилитировался в моих глазах... Это, разумеется, лишь один из прорвы случаев, когда Марусей Климовой создаются предпосылки для полезной актуализации изъеденных книжным червем параграфов учебных пособий и хрестоматий. Не перелистывать, короче говоря, надо “Мою историю русской литературы”, а внимательно читать! Если читатель небезнадежный, то, вполне вероятно, и взгляд прояснится, и сознание раскрепостится.
          Знаменитый современный российский культуролог Артемий Троицкий однажды поступил с таинством приготовления пищи примерно так же, как Милан Кундера – с таинством романа, только обошелся без хронологических углублений, ограничившись пространственными расширениями, то есть, исходя из текущих кондиций различных национальных кухонь, подробно разобрал рецептурный вклад каждой из них в условную идеальную Поваренную книгу. Русская кухня по Троицкому выглядит даже более убого, чем русская литература – по Кундере; главный музыкальный критик Российской Федерации констатировал, что русская кухня может похвастаться лишь одним кулинарным шедевром мирового уровня: солянкой сборной. Пытаясь скомбинировать два подхода, использованные Кундерой и Троицким, я заключаю, что русская литература за всю свою историю может похвастаться лишь двумя писателями мирового уровня – Достоевским и Набоковым; если брать во внимание современные каждому из значительных русских художников слова международные литературные контексты, то лишь эти два человека, как мне кажется, могут из русских писателей безоговорочно быть отнесенными к ограниченному числу самых крупных мастеров своего дела в своих эпохах. И даже несмотря на то, что уже несколько лет мне не приходит в голову назвать своим любимым русским писателем Набокова или тем более Достоевского, я не то что не поддаюсь, но даже и не испытываю соблазна расширить существующий исключительно в моей голове тандем русских абсолютных мировых литературных величин до формата трио за счет автора моей самой на настоящий момент любимой из написанных на русском языке книг – романа “Белокурые бестии”. Как нетрудно, я надеюсь, догадаться, не испытываю вовсе не потому, что будто бы могу подозревать наличие в современных иноязычных прозаических подгалактиках художественных текстов такой общевселенской ценности, что в сравнении с ними романы Маруси Климовой могли бы показаться лишь явлениями “национального значения”. Напротив, ничто из изданной в последние годы на русском языке “свежей” переводной прозы не показалось мне столь же великолепным, как роман, напечатанный в 2001-ом году в санкт-петербургском издательстве “Сети”. Однако, даже и не думая отрицать то, что влюбленность в художественный текст закономерным образом переносится на образ его автора, я все равно могу сказать, что и это деликатнейшее обстоятельство не вдохновляет меня признать Марусю Климову “писателем мирового уровня”. По той лишь незатейливой причине, что художественная литература в текущей ситуации являет собой такой вид профессиональной деятельности, в котором успешность и состоятельность будут, с моей точки зрения, скорее позорными показателями, чем похвальными. Прошу понять меня правильно: я вовсе не хочу аргументировать это заявление какой-нибудь глупостью вроде такой, что последние несколько Нобелевских премий по литературе получили очень паршивые авторы; в конце концов, судить об уровне литературы в мире по номинантам Нобеля ненамного умнее, чем судить об уровне мирового кинематографа по номинантам на “Оскар”. Но институт Нобелевской премии мне в данном случае просто необходим для опоры в рассуждениях, если я хочу хоть один раз додумать-таки свою мысль до конца. Я хочу напомнить лишний раз и так о почти всеми, наверное, замеченной тенденции, состоящей в том, что при присуждении Нобелевской премии в области литературы и Нобелевской премии мира Нобелевским комитетом во внимание принимаются практически одинаковые конъюнктурные критерии. Возможно, многим людям кажется, что Нобелевская премия в области литературы является вожделеннейшей наградой для каждого уважающего себя писателя, а Нобелевская премия мира – для каждого амбициозного политика. Пожалуй, в своей второй части этот стереотип выглядит сегодня особенно наивным, поскольку современные мировые лидеры, будучи существами чрезвычайно прагматического склада, предпочитают поимевать более осязаемые и более долгосрочные выгоды, ибо Нобелевская премия мира для ее лауреата – несомненный предвестник скорого неизбежного переселения из “реальной политики” в вечность. Причем переселения еще прижизненного. Между тем именно сейчас на таких уже перебазировавшихся в “Зал славы мировой политики” аксакалов сформировался не ахти какой, но все же всамделишный спрос - как на рабочую силу, способную выполнять служебные обязанности, выходящие за рамки церемониальных. Сейчас, когда “западное сообщество”, спаенное на общих представлениях о “демократических ценностях”, именно на спайках начало давать небольшие трещины (что кем-то объясняется затяжным триумфом евро, а кем-то – возникшими в Европе серьезными опасениями, что возглавляющий республиканскую администрацию США недоумок доебется еще до кого-нибудь, что будет уже явным перебором для двух президентских сроков), на уровне ООН или вменяемых евролидеров стала муссироваться идея о создании под эгидой того же сообщества наций или еще при чем-нибудь своеобразного попечительского совета мудрецов, который, раузмеется, не сможет блокировать выполнение преступных решений крупнейших игроков на поле мировой политики, на зато будет выступать с моральными порицаниями в отношении авторов милитаристских инициатив, а эти порицания будут интенсивно тиражироваться в массы благодаря поддержке массивных европейских инфокорпораций. В такие советы прочили и Манделу, и Валенсу, и чуть ли не Михаила Горбачева... Впрочем, сколь почетными бы такие роли не казались, на фоне тех власти и влияния, что были у этих людей раньше, эти роли покажутся бутафорскими. Вот почему-то мне кажется, что нечто подобное происходит ныне и с некогда чрезвычайно влиятельными гуманистами от литературы, потому что сейчас их самый заметный публичный шаг может сводиться лишь к воспользованию правом первой подписи под правозащитной петицией. В том смысле это, что репутации Маркеса, Грасса, того же Кундеры по-прежнему остаются безупречными, но “вопросы решают” уже совершенно иные люди. При этом я вовсе не хочу сказать, что мне известны среди современных авторов художественных текстов столь же подлые и алчные люди, как Буш, Путин, Берлускони или Блэр; вернее, я вполне допускаю, что среди современных романистов есть еще более гнилостные твари, чем кто-нибудь из названной четверки, только понятно, что в XXI веке даже у самого востребованного беллетриста пространства и возможностей для совершения геноцида населения Земли значительно меньше, чем у руководителей стран G8. Ну, если любой из все тех же Маркеса, Грасса или Кундеры даже сейчас выглядит куда более приличным человеком, чем любой из трио Валенса-Мандела-Горбачев, то вполне можно предположить, что и “реальную литературу” сейчас делают фигуры куда менее одиозные, чем ублюдочные лидеры продолжающейся “войны с терроризмом”. Честно говоря, еще несколько недель назад я бы серьезно затруднился с определением того, кто сгодился в текущий момент бы на олицетворение собой влиятельнейшей и одновременно в высшей степени злодейской мировой литературной боеединицы, но тут, как говорится, сама жизнь подсказала: по тому, как обставлялся и освещался визит в Россию Фредерика Бегбедера, сразу можно было понять, что это не Гельмут Коль современной изящной словесности приехал! И даже не Джимми Картер! Вообще, чтобы заключить, что именно в руках подобных Бегбедеру людей сейчас вожжи, направляющие куда нужно силу, жаждующую приложиться к литературному творчеству, достаточно узнать тему его последнего романа. Пока Грасс не может разобраться со второй мировой, Маркес – с фантомами своих любовниц, а Кундеру все так и не отпустит пражская весна, Бегбедер хуйней не мается, а занимается делом: 11-ым сентября! Индрек Канник раз сказал про главного персонажа эстонской судебной хроники последних недель Айвара Похлака: кто в правильном направлении работает, тот и больше влияния имеет! Эти слова, сказанные по ничтожному поводу, идеально описывают и актуальную “литературную”, и актуальную “кинематографическую” ситуацию, в которой, условно говоря, влияние имеет не Бертолуччи, возящийся с 1968-ым годом, а жирный урод Мур, берущий в оборот более свежие даты.
          Сдается, в этом месте уже должно быть понятно, что от России сейчас в мировой литературной высшей лиге, “Формуле-1” современной беллетристики нужно заявлять не Марусю Климову, а совершенно других людей, причем тут уже совершенно не резон подначивать русскую литературу на предмет ее провинциальности, поскольку, в конце концов, “Поколение П” было написано на несколько лет раньше, чем “99 франков”. То же обстоятельство, что крупнейших русских прозаиков не пытаются так активно политически ангажировать, как, например, происходит с их французскими коллегами, вовсе не указывает на то, что они тупее этих коллег; больше похоже на правду то, что русский народ в своей массе гораздо тупее французского, примерно во столько же раз, во сколько Путин тупее Ширака или Жириновский тупее Ле Пена. В России политангажмент может приходить исключительно на представленных в школьной программе авторов и, в общем-то, оргкомитеты по празднованию юбилеев классиков свою работу делают, телеэкранизации их (классиков) работ с нужной интонацией производятся, ну а из числа живых людей ангажировать рентабельнее будет вовсе не прозаиков-модернистов, поскольку какой-нибудь ведущий ночного ток-шоу на восьмой или еще дальше кнопке куда более влиятелен в вопросах формирования общественного мнения, чем автор даже сметаемых модничающей частью населения с книжных прилавков “на злобу дня” и мастерски написанных романов. А есть, конечно, общества, в которых с такими талантами люди обустраиваются лучше, и являются даже не писателями-рекламными агентствами, а писателями-“фондами эффективной политики”. И если им когда-нибудь придется отметать обвинения в беспринципности, то они могут вполне воспользоваться цитатой из все того же многожды помянутого в этом тексте Милана Кундеры: “Убеждение – это застывшая мысль”; так что если вдруг, облагообразив французскую компартию, Фредерик Бегбедер перейдет в выше в таблице кубка конструкторов стоящую конюшню и станет, допустим, консультировать Николя Саркози, в этом не будет ничего вызывающе аморального.
          Оставляя в стороне абстрактности вроде “мировых уровней”, я хочу сказать и так уже, видимо, совершенно понятную вещь: в моем восприятии Маруся Климова – идеальный историк литературы и идеальный писатель. В 1993-ем году мне случилось брать для издававшегося в ту пору в Таллинне дерьмового еженедельника “Русский экспресс” интервью у моего любимого эстонского музыканта Виллу Тамме. Помню, в процессе интервьюирования я задал ему вопрос, который показался Виллу настолько смешным, что его, человека, как многим, наверное, известно, не смешливого, начало потряхивать от хохотных спазмов, при этом он посматривал на меня как на полоумного; с дистанции в 10 лет я считаю его реакцию совершенно оправданной, хотя, если честно, заданный тогда вопрос и сейчас мне не кажется особенно глупым, и даже, пожалуй, он до сих пор меня занимает. Я спросил тогда у Виллу: “Как ты думаешь, почему не все эстонские музыканты считают “J.M.K.E.” лучшей эстонской группой?”... Откорчившись, он ответил, что не знает вообще ни одного эстонского музыканта, кроме себя, Крулля и Ванамельдера, который считал бы “J.M.K.E.” лучшей эстонской группой, поскольку все эстонские музыканты считают лучшей эстонской группой ту эстонскую группу, в которой они сами играют. С дебиловатой, видимо, упертостью я продолжал добиваться более точного разъяснения и поинтересовался, почему, с точки зрения Виллу, так происходит. Он сказал, что почти наверняка это происходит потому, что каждый эстонский музыкант думает, что он сочиняет самые красивые мелодии и чище всех умеет их играть. Если представить совершенно фантастическую ситуацию, в которой мне довелось бы брать интервью у моего любимого русского писателя Маруси Климовой, то я вынужден признаться, что хотя и принято считать, что люди активно умнеют в течение третьего десятка лет жизни, мне в этом смысле хвастаться нечем. Разумеется, я не стал бы спрашивать у Маруси, почему не все российские писатели считают ее лучшим российским писателем, но это вовсе не значит, что такой вопрос не вертелся бы у меня на языке... И сейчас я думаю, что тогдашние объяснения Виллу Тамме имеют в известной степени универсальный смысл. Недавно я увидел по телевидению программу, в которой современная русская писательница Толстая беседовала с современным русским писателем Прохановым и, желая сделать ему комплимент, заметила, что она нашла в его “национальном бестселлере” две отличные метафоры... Учитывая объем “ГГ”, можно было бы предположить, что писательница хотела писателя обкакать, но тон ее был совершенно неиздевательским. Писатель же с ерничинкой переспросил писательницу: и впрямь уж так хороши ей показались его метафоры? И все так же серьезно писательница ответила, что ей можно верить как самому компетентному эксперту в этой области, поскольку сама она в данный исторический момент производит в России самые лучшие метафоры и производит их больше, чем кто бы то ни было сейчас в художественных текстах на русском языке.
          Наверное, эта писательница относится к своим метафорам так же, как относились Маттийсен, Гаршнек, Рауд (или кого там Виллу держал в уме 10 с лишним лет назад?) к своим мелодиям. И если я бы умел додумывать мысли до конца не изредка, а выбивал бы в этом упражнении хоть 70-80 из 100, то развернул бы проверку этого предположения до объемов солидного трактата. И название для него украл бы из “Истории русской литературы” Маруси Климовой, из оглавления. Лучше всего подошло бы название главы за номером 22: “Основной вопрос культуры”.
Subscribe

  • Дневник войны с баранами (часть I)

    Маруся Климова «Холод и отчуждение» Москва, «Опустошитель» 2019 «Холод и отчуждение» — очередной том из того корпуса текстов Маруси Климовой,…

  • Дневник войны с баранами (часть II)

    Не уступающей в уродливости обыкновению носить выцветшую или мешковатую одежду Маруся считает, например, манеру чавкать во время еды; любое…

  • В лето полных дерьма трусов

    Ален Гироди «Здесь начинается ночь» Тверь, «Kolonna Publications» 2019 Человек крайностей, — такое впечатление, наверное, обречен поначалу…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments