?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Джослин Брук
«Знак обнаженного меча»
Тверь, «Kolonna Publications» 2009

Для ребенка, старавшегося убежать едва ли не из каждой школы, в которую его отдавали, обществу сверстников неизменно предпочитавшего компанию своей няни, а традиционным детским развлечениям – наблюдения за дикими растениями, достаточно странно превратиться во взрослого, почувствовавшего вкус к воинской службе, однако именно так случилось с английским прозаиком Джослином Бруком (1908-1966), спустя небольшой промежуток времени после окончания Второй мировой войны – провоеванной им в рядах Королевского Армейского Медицинского корпуса – повторно завербовавшимся в армию. Общеизвестно, что объяснения противоречивостям в биографиях писателей проще всего искать в их книгах; Джослин Брук – особенно подходящий для этого случай, поскольку его романы и им самим, и литературными критиками чаще всего дефинировались как автобиографические. Правда, как раз изданный в 1950-ом году «Знак обнаженного меча» выделялся исследователями и комментаторами наследия Джослина Брука в единственный его настоящий роман, а не роман-автобиографию, но зато в нем военная тема была не просто заметной и даже не доминирующей, а едва ли не единственной, поэтому эта книга, быть может, лучше любого другого произведения Брука оказывается в состоянии ответить на вопрос о том, как могло вызреть в фанатичном ботанике непреодолимое желание носить военную форму.
          Впрочем, к самым знаменитым сочинениям Джослина Брука еще при его жизни широко применялся термин «управляемая автобиография», так как эти книги были слишком сюрреалистичны и избыточно комичны для того, чтобы их можно было принять за подвергнутые «беллетризации» сегменты буквального жизнеописания их автора; вероятнее всего, Джослин Брук только так и мог – фантасмагорично и уморительно – писать о своих детстве и юности, потому что они были достаточно заурядны для того, чтобы без выделки их живым воображением оказываться способными вызывать к себе интерес. Брук родился в деревне Сэндгейт, что в предместье городка Фолькстоун в восточной части Кента, в семье преуспевавшего виноторговца и стал третьим ребенком Генри Брука и его жены Мэй, однако воспитанием Джослина занимались главным образом не родители, а его няня Эмили Фегг, ортодоскальная – признававшая только закрытое причастие – баптистка, суровости чьей веры оказалось отнюдь не противопоказано такое невинное увлечение, как изучение растительного мира (и прежде всего – диких цветов) подле мест своего обитания; ее господа – а, стало быть, и она – обитали преимущественно в двух местах – в Сэндгейте и в Бишопсборне, другой кентской деревне, уже близ Кентербери (ставшей знаменитой тем, что в 1924-ом году в ней умер Джозеф Конрад), где у Бруков был летний дом. Хобби заботливой няни стало манией привязанного к ней ее подопечного, причем маленький Джослин не ограничивался только практическими наблюдениями за флорой родных краев, но и создавал для таких наблюдений качественную теоретическую базу, тщательно штудируя ботанические энциклопедии. Уже в четыре года Джослин Брук очень раздраженно реагировал на взрослых, профански называвших все тростниковые растения камышом, и требовал, чтобы о том, что в Кенте принималось за камыш, упоминалось бы при нем только как о рогозе широколистном, а к восьми годам он вообще перешел в вопросах классифицирования растений исключительно на латынь, чем немало смущал учителей в школах, в каковые родители пытались определить совсем не предрасположенного к нахождению в среде ровесников ребенка. Однако такие в некотором роде даже бюрократические способности, проявлявшиеся у Брука в детстве, никак не помогли ему по достижении трудоспособного возраста в том, чтобы сделать карьеру служащего: Брук не смог ничего добиться ни в семейном бизнесе – торговле вином, ни в торговле книгами, в каковых он себя попробовал в 30-ые годы; зато трудно оспорить тот факт, что одержимость ботаническими исследованиями самым благоприятным образом повлияла на его писательскую карьеру, ибо однажды настало время, когда сюжет редкой книги Джослина Брука не вращался вокруг – или хотя бы не касался – поисков – на фоне английских сельских пейзажей – экземпляров редчайших сортов орхидей.
          Эти пейзажи могли быть не обязательно кентскими, но и, например, хэмпширскими, в каковых Брук еще в нежной юности обнаружил чрезвычайно благоприятные для «охоты на орхидеи» ландшафты, а такая охота была пароксизмом ботанической страсти Джослина Брука: с тех самых пор, как искушенная в этом занятии его няня на глазах своего воспитанника добыла в лугах близ Фолькстоуна по экземпляру раритетных «Ящерицы» и «Обезьяны», «охота на орхидеи» стала навеки его любимым видом спорта, его личным эквивалентом боксу, футболу или регби, пожизненное пристрастие к которым его сверстникам мужского пола могли обеспечивать не няни, а отцы, водившие сыновей на боксерские или регбийные матчи или обучавшие их удару «щекой» по футбольному мячу. Среди таких хэмпширских пейзажей стояла престижная школа-пансион Bedales School в Петерсфилде (что рядом с Портсмутом), ставшая первым таким учебным заведением в жизни Джослина Брука, в котором он почувствовал себя комфортно; помимо ботанического рая в ее окрестностях, Брук впервые нашел в этой школе товарища, кто не притворно, а искренне разделил с ним его исступленный ботанический интерес; вместе с этим компаньоном по имени Кевин Боун Брук в возрасте примерно пятнадцати лет впервые замыслил написать книгу – иллюстрированное издание об орхидеях в Великобритании, однако самые ранние – из известных бруковедам – образцы литературной деятельности Джослина Брука все-таки носили не научно-популярный, а сатирический характер: увлеченный к тому моменту первыми книгами Олдоса Хаксли Брук опубликовал в школьном журнале рассказы, представлявшие из себя нечто вроде набора сцен из ученической жизни, комичность которых не была достаточно безобидной для того, чтобы скрыть критичное отношение автора рассказов к качеству получаемого им образования; Брук не удержался от соблазна дать одному из персонажей имя директрисы пансионата, за что был подвергнут со стороны школьной администрации репрессиям. Другая неприятность из-за его литературных опытов произошла с Бруком позднее в пору его учебы в Вустер-колледже Оксфорда, когда его повесть, печатавшуюся в режиме «с продолжением» в одном из литературных журналов, руководство колледжа сочло порнографической и даже добилось изъятия содержавших ее отрывки журнальных номеров из продажи. В 1928-ом году Брук был исключен из университета, однако прежде, чем это случилось, ему удалось – за свой счет – издать свою первую книгу – «Шесть поэм» (тогда не вызвавшая никакого резонанса, ныне эта книга чрезвычайно ценима англоязычными почитателями гомоэротической поэзии). За первой книгой отнюдь не последовали сразу же вторая и третья; в предшествовавшее Второй мировой войне десятилетие Брук продолжал много писать (вдохновляемый уже более Прустом, чем Хаксли), но ему практически ничего не удавалось напечатать, и такая незадачливость – вкупе с проявившейся несостоятельностью Брука на рынке труда – на долгие годы погрузила Брука в глубочайшую депрессию, единственным способом противостоять которой оставалась ботаника. Терпя неизменные фиаско в попытках опубликовать свою художественную прозу, Брук вновь вернулся – в 1938-ом году – к идее написать книгу об орхидеях, возобновив контакты со своим однокашником Боуном, ставшим к тому времени оксфордским доном. Боун не только поддержал желание Брука реанимировать их общий давнишний замысел, но и познакомил Брука с одним из своих лучших студентов, Фрэнсисом Роузом, ставшим позднее выдающимся ботаником. И Боун, и Роуз находили, что у так и не получившего академического ботанического образования Брука инстинкт первооткрывателя новых видов растений и – если брать уже – дар предвидения обнаружения популяций редких видов орхидей в самых неожиданных – с точки зрения традиционной науки – местах были развиты куда сильнее, чем у подавляющего большинства профессионалов; это, несомненно, было верным наблюдением, поскольку предпринятые Бруком и Роузом в самом конце 30-ых годов «орхидейные экспедиции» в разные районы Англии, а также их изыскания в родном для Брука Кенте приносили зачастую более впечатляющие плоды, чем те, которыми могли похвастаться отряды субсидировавшихся крупнейшими университетами той же специализации ученых. С публикацией научных статей об этих плодах как раз проблем не возникало; в 1950-ые годы, когда Брук написал свои самые значительные романы, связанные с этими экспедициями мотивы стали одними из самых звучных в его – признанной, как мы помним, близкой к автобиографической – прозе, но широкое признание как к ботанику пришло к нему гораздо раньше, чем как к писателю, – с поправкой, разумеется, на то, что широта даже самой громкой научной славы ограничена узостью научных кругов. Армейская служба в годы войны позволила Бруку расширить географию своих практических научных исследований – в составе Королевского Армейского Медицинского корпуса ему довелось побывать, в частности, на юге Африки, в Палестине, в Италии, и везде он стремился знакомиться с местным растительным миром самым приближенным к нему и пристальным образом. Война закончилась, а с ней, казалось бы, и военная карьера Брука, но в 1947-ом году Брук завербовался в армию вновь; не удивительно, что многие биографы писателя высказывали мнения о том, что главной побудительной причиной к таком шагу для Брука было желание ознакомиться с богатствами флоры еще множества стран, в которые он едва ли смог бы попасть как гражданское – и недостаточно зажиточное для регулярных далеких путешествий – лицо; наверное, есть почва и под предположением, согласно которому Джослин Брук мог снова записаться в военнослужащие из-за его хронической неспособности найти себе применение – по крайней мере, сносно оплачиваемое – в гражданской жизни, однако, вероятнее всего, Брук предпочел вновь оказаться в армии потому, что к тому взывала его эстетическая чувственность, о которой писал знаменитый английский литературовед Марк Роулинсон, автор знаменитой книги «British Writing of the Second World War» (2000), в своей статье «Дикие солдаты: Джослин Брук и военизированный английский пейзаж» (помещенной на послесловную позицию в первом русскоязычном издании прозы Джослина Брука, представлющем из себя роман «Знак обнаженного меча» в переводе Ольги Гринвуд и выпущенном в свет издательством «Kolonna Publications» в 2009-ом году); речь о чувственности, в которой соединились и жажда соответствовать идеалу мужественности, воплощенному в солдате, и страх пред маскулинностью крепкого тела, затянутого в мундир. Иными словами, Джослину Бруку могло полюбиться не только испытывать восхищение и трепет перед солдатами, но и вызывать соответствующие эмоции у других людей самому, для чего было необходимо самому носить солдатскую форму (пусть даже в ней Брук был определен не сражаться с врагом, а лечить сифилис). Джозеф Бристоу, ныне действующий профессор британской литературы Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и автор множества авторитетных монографий об истории сексуальности, написал о Бруке так: «Как и многих эстетов его социального круга, его привлекали военные. В конечном счете, Брук понял, что и сам способен стать одним из тех мужчин, которых желал»; лучшим подтверждением справедливости этого суждения, вынесенного на обложку первой книги Джослина Брука на русском языке, служит ее содержимое – роман «The Image Of A Drawn Sword», книга про счастье переживать безусловную экзальтацию, смешанную со смутным безотчетным страхом.
          Этот роман – вполне себе кафкианская история послевоенных приключений клерка банковской конторы в Глэмбере (вымышленном городе, прототипом которому – по солидарным оценкам знатоков бруковой прозы – служил Фолькстоун) Райнарда Лэнгриша, комиссованного из армии из-за обострения ревматизма во время второй мировой войны, но вскоре после ее окончания вновь оказывающегося в солдатской форме, будучи вовлеченным – абсолютно в равной степени как против своей воли, так и в полном соответствии со своим именно что безотчетным стремлением – в таинственное воинское братство, преследующее неясные задачи и имеющее очень абстрактного врага, но в количественном смысле довольно быстро разрастающееся до масштабов едва ли не регулярной армии. Чему-то категорично противиться и одновременно этого же чего-то страстно вожделеть было традиционным состоянием Райнарда Лэнгриша, ставшим ему впервые, скорее всего, знакомым еще в раннем детстве – в один жаркий августовский день, когда любивший гулять по лесистым холмам подле родной деревни мальчик вдруг – в который раз выбравшись из плотных зарослей – наткнулся на соединение чумазых пехотинцев, вставшее лагерем в уединенном месте во время полевых учений; завидев десятки багровых ухмыляющихся рож, ребенок ощутил и погнавший его прочь от варваров чудовищный ужас, и, наверное, жгучее желание немедленно заделаться кем-то вроде сына полка; быть может, не случись с Лэнгришем в детстве такого опыта, из него взрослого не получилось бы такого человека, который беспрестанно ощущал бы «невыносимый конфликт между положительными и отрицательными полюсами бытия», чья тяга к чему-то одному мучительно для него уравновешивалась притяжением чего-либо другого, однако дефицит на сослагательное наклонение присущ не только мировой истории, но и личным биографиям, и взрослый Лэнгриш стал именно таким – словно бы подвисшим между двумя мирами, реальность каковых ему казалось равновелико сомнительной; стал человеком, которому выбор между чашкой чая и чашкой кофе казался каждый раз таким же судьбоносным, как выбор между Спасением и Пролятием, а поскольку Лэнгришу страшно хотелось и быть спасенным, и быть проклятым, он зачастую принимался прихлебывать из обеих. Для Райнарда Лэнгриша было распространенной практикой находить некоторые вещи одновременно и невозможными, и неизбежными, и именно так он оценил – как немыслимые и в то же время неотвратимые – свои перспективы в известное ему как мирное время вновь стать рядовой боеединицей вооруженного формирования, когда соответствующая возможность была предложена ему Роем Арчером – появившимся однажды на пороге делимого Лэнгришем с глухой престарелой матерью их фамильного деревенского дома будто бы заблудившимся в сумеречном ненастье путником, человеком величественной стати и безупречной выправки, свойственной мужчинам, для которых армия оказывается естественной стихией; в кафкианских романах, однако, есть место мгле и непогоде, но случайных знакомств в них не случается, и довольно скоро превратившийся для Лэнгриша из нежданного позднего гостя в единственного друга Арчер посвятил своего нового товарища в свои планы на его счет: убедить Лэнгриша предпочесть гражданской службе армейскую, а отчему дому – казармы; убедить вновь встать под ружье в самый канун твердо обещанной им неминуемой новой «заварухи».
          Не слабее предчувствия сладости бунта против этих планов было предвкушение блаженства полного им подчинения, и с того момента, как Лэнгриш принял предложенные ему правила игры – стал участвовать в организованных Арчером для него «тренировках», к сроку окончания которых ему следовало определиться относительно своей записи в формируемый его другом батальон, сторонами привычного для него невыносимого межполюсного внутреннего конфликта стали безусловное отвращение к армейской жизни и бесконечное умиление ею. Допустим, наблюдая за отрядом бегущих во время учений солдат, Лэнгриш единовременно и остро ощущал полную бессмысленность выполнявшегося ими марш-броскового приказа, и счастливо заподазривал в их действиях слитный порыв, чувство преданности высокой цели, принадлежность к сообществу, связанному обетом аскетизма и самоотречения, и тут же чувствовал желание разделить с солдатами их цель и аскезу. Чем ближе подступала дата принятия ответственного решения, тем страшней становилась для Лэнгриша даже только мысль о том, чтобы сделаться призывником, и это был как следует приумноженный ужас похода в новую школу, много раз испытанный им в детстве, но даже в пучинах этого кошмара Лэнгриш испытывал и сладострастнейшее эмоциональное возбуждение, сравнимое «со смутным брожением сексуальности у подростка», переживая которое Лэнгриш сознавал, что ради счастья сделаться военным стоило, быть может, даже пожертвовать жизнью. «Перспектива отдаться во власть жесткого, грубого, неуютного солдатского мира внезапно наполняла его ужасом, страх с новой силой сжимал внутренности – и, вновь прибегая к будничному здравому смыслу, он говорил себе, что предполагаемая «запись» – безумный поступок», однако через несколько минут столь же внезапно и не менее отчетливо Лэнгриша осеняла истина, состоящая в том, что самому стать частью солдатского мира – лучшее из предназначений, которые он только мог бы себе пожелать.
          Естественно, что раздираемый такими противоречиями Лэнгриш так и не смог сделать однозначный выбор, однако в кафкианских романах что за землемеров, что за банковских клерков его делает управляемое твердой авторской рукой провидение, и Лэнгриш снова стал солдатом не в результате свободного волеизъявления, а, так сказать, вследствие расширения юрисдикции милитаристов на все новые и новые территории гражданского мира. Однако даже оказавшись в армии, Лэнгриш так и не смог решить для себя, случилась ли с ним великая удача или непоправимая беда (хотя учитывая, что армия абсорбировала его очень жестко, подвергнув унижениям и пыткам, на горе это было похоже гораздо больше, чем на вытянутый счастливый билет). Скажем, запах армии – смесь ароматов высохшего пота, отсыревшего табака и застарелой мочи – вызывал у него приступы дурноты, зато иные армейские звуки могли довести до упоения – например, грохот солдатских каблуков, следовавший за командой встать по стойке «смирно», доводил Лэнгриша до благостных – похожих на сопровождающие оргазм – спазмов. Армия была исключительно гадка прикосновением шероховатой ткани солдатского одеяла к голым ногам, но зато удивительно приятна прикосновением промозглого холодного воздуха к обнаженной коже на утреннем построении. Армия могла быть противной ломтями бекона и комками пюре в засаленных котелках, но одновременно чудесна добродушной солдатской толкотней в очереди у походной кухни. Невозможно было вообразить ничего омерзительнее коллективного медосмотра солдат в полевом медкабинете, когда Лэнгриш различал на телах однополчан рубцы от прыщей, гнойные фурункулы, полоски грязи на их шеях, а на их волосатых торсах – платяных вшей, но и ничего нельзя было помыслить прекраснее монотонного армейского говора за ужином, в котором Лэнгришу чудился «грубый домотканый холст дружелюбия, основа возможной близости», и внимая которому он испытывал «необычное чувство облегчения, какую-то превратную и необъяснимую радость от вынужденной своей неволи».
          Завершившему чтение этого выдающегося кафкианского романа русскоязычному человеку будет довольно странно узнать, что специализирующиеся на послевоенной английской литературе ученые называют Брука отнюдь не кафкианским, а самым прустианским британским писателем своего времени, в то время как на справедливость такого определения в «Знаке обнаженного меча» очень сложно найти ненадуманные указания. Чтобы эта странность упразднилась, следует дождаться публикации на русском языке других книг Джослина Брука, и прежде всего – частей его знаменитой трилогии, образованной романами «The Military Orchid» (1948), «A Mine of Serpents» (1949) и «The Goose Cathedral» (1950), которые наверняка подтверждают, что «прустианство» Брука имеет и куда более глубокие смыслы, чем, допустим, сводящийся к тому, что увлеченность Брука орхидеями по меньшей мере не уступала в маниакальности завороженности Пруста боярышником. Впрочем, нетерпеливости этому ожиданию сообщит в первую очередь вовсе не нужда получить объяснения чьим-то научным выводам, а то обстоятельство, что в романе «Знак обнаженного меча» Джослин Брук обнаруживает себя автором, вызывающим от себя моментальную зависимость, – во всяком случае, у людей, чьим вкусовым рецепторам присущи высокая чувствительность к прекрасному и острая восприимчивость к подлинному – не портящемуся ни от каких инфлуэнсов – своеобразию.

Profile

sredamadeinest
sredamadeinest

Latest Month

Январь 2018
Вс Пн Вт Ср Чт Пт Сб
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   
Разработано LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner